Между "да" и "может быть". Искушение на девичнике

11 ночей до свадьбы. Алена

Насыщенный рабочий день наконец-то закончился. Незапланированная поездка с Фаркасом сдвинула график, и Орловой пришлось допоздна задержаться в офисе, разбирая накопившиеся дела и общаясь с клиентами. Домой на Крестовский девушка добралась, когда часы показывали половину двенадцатого ночи. Хотелось в душ и спать. И совсем не хотелось общаться с женихом. Артем уже несколько часов подряд обрывал телефон и непрерывным потоком слал голосовые, которые Алена еще не успела прослушать. Два часа назад, беседуя по видеосвязи с перспективным и весьма сложным клиентом, она ограничилась коротким сообщением названивающему Митрофанову: «Очень занята, как освобожусь — перезвоню». Но потом закрутилась, а, сев в машину, и вовсе предпочла музыку и виды ночного Петербурга беседе с парнем, за которого скоро собиралась замуж. Городские огни, подсвеченные дворцы, мосты и каналы — все это удивительно гармонично ложилось на саундтрек к «Бегущему по лезвию». Она не хотела сейчас ни с кем говорить, не хотела слушать ни о новых проектах, ни о грядущей церемонии, ни тем более о любви. Алена устала и мечтала о теплом душе, сэндвиче с индейкой и широкой постели, на которой можно распластаться звездой до самого утра.

Утомленная, скинула в прихожей туфли, а костюм оставила в беспорядке на диване — после визита на станцию он явно требовал химчистки. Фаркас был прав — место не подходило для светлого и цивильного. Джинсы и кожа — вот идеальный дресс-код для подобных заведений, ну или рабочий комбинезон. Девушка улыбнулась, вспоминая мастерскую и странное логово, которое язык не поворачивался назвать клубом.

Спонтанно согласившись на предложение Дмитрия, она ожидала что-то подобное: грязь, мат и похабные шутки, мастерскую на окраине, где работают не столько за деньги, сколько за интерес. Интуиция и логика Алену не подвели, но в то же время, проведя почти два часа среди чумазых мужланов, в пропахших краской и машинным маслом цехах, она действительно испытала ощущения, сродни тем, что чувствовала, стоя на палубе корабля, отправляющегося в первое плаванье, когда под ногами оживает, просыпаясь, ворча и разгоняя турбины машинного отделения, почти живое непостижимое существо, готовое бросить вызов мировому океану. Так и «Станция» была живым организмом, спаянным из крепких деталей, мужской бравады, веры в себя и того непостижимого «авось», который издревле покровительствовал всем безбашенным авантюристам. Это был не гараж, а лаборатория алхимиков, где знали формулу превращения хлама в произведения искусства. И это нельзя было оценить, используя только мерила рентабельности, выгоды и перспективы роста.

Если на верфи отца все подчинялось контрактам, происходило согласно срокам и измерялось прибылью, то на «Станции» царил одержимый, почти священный культ самого процесса. Механик, возившийся с раритетным двигателем, ворчал на него, как на капризную, но горячо любимую жену. Громкий, грузный, похожий на медведя Серега был не столько хозяином, сколько признанным неформальным лидером, к которому обращались за советом и помощью, не боясь ругани и укора, как к грозному, но разумному отцу.

За похабными шутками, панибратскими обращениями на «ты» и по кличкам пряталась грубая мужская дружба. На «Станции» не врали. Могли нахамить в лицо, но никогда бы не воткнули нож в спину. В ее мире все было с точностью до наоборот.

Алена почти физически чувствовала силу этого места, на уровне инстинктов вбирала чужие эмоции. «Станция» была пристанищем и убежищем, она жила талантами и надеждами, дышала свободой и верой в ближнего. И именно это, а не несколько сотен квадратных метров земли, хотели отнять у них. Не просто бизнес. Дом. Семью.

Днем в офисе на Дегтярной они с Дмитрием говорили на разных языках. Он видел угрозу дому. Она — «неадекватную компенсацию» и «политические риски». Теперь эти риски обрели плоть и запах машинного масла, металла и мужского пота. Стоя в центре кластера будущего Приморского квартала, Орлова понимала, что уже не сможет остаться от этой проблемы в стороне. Ей потребуется время и больше информации, чтобы выработать стратегию, но она определенно готова принять вызов. Не только потому, что внезапно прониклась симпатией к мужикам в засаленной робе, но в первую очередь из-за того, что всегда любила сложные проекты.

— Ладно, Фаркас, — они уже стояли у ее хэтчбека, когда юрист вынесла вердикт странной экскурсии. — Ты свое доказательство предоставил. Я его приняла.

А потом произошло то, что никак не укладывалось в деловые отношения. Нет, Дмитрий не набросился на нее с поцелуями на глазах у посмеивающихся приятелей. Не пригласил на свидание и не поинтересовался ближайшими планами.

— Погоди, ты испачкалась, — сказал коротко и достал из кармана бумажный носовой платок. Не спрашивая, коснулся щеки и тихо выругался. — Похоже на антикор. Стой здесь, я сейчас.

Эта сцена вновь предстала перед глазами девушки, когда, не включая верхний свет, она вошла в ванную. Мягкая подсветка зеркала выхватила из полумрака уставшее лицо с неожиданно ярко, оживленно блестящими глазами. Алена провела пальцем по едва заметному красноватому пятну на скуле. И тело отозвалось тактильной памятью, сделав касание острым, значимым, как тогда…

«Погоди, ты испачкалась». Его голос, низкий и спокойный. «Закрой глаза. Это уайт-спирит, нельзя, чтобы попал на слизистую. Отверни голову».

Она послушалась, подставив щеку. Почувствовала, как по коже побежали мурашки. Ощутила тепло, исходящее от стоящего вплотную мужчины, и вслушалась в его ровное дыхание. А после была шершавая ткань, резкий запах уайт-спирита, и пальцы, взявшие ее за подбородок с неожиданной нежностью.

«Холодит?» — шепот прозвучал так близко, что Алена не сдержала дрожь, зажмурилась сильнее, стараясь выровнять дыхание. Но ее хваленная выдержка сбоила, не поддаваясь контролю. Тело отказывало подчиняться хозяйке — во всем мире за закрытыми веками остался только он. Тепло пальцев на коже. И невыносимое, тягучее напряжение между ними.

Она не могла вымолвить ни слова, но губы сами приоткрылись в беззвучном стоне. Она боялась пошевелиться, боялась, что малейшее движение разрушит хрупкий, пьянящий миг. Хотелось, чтобы он не останавливался. Чтобы эти руки скользнули ниже, смыли с нее не грязь, но все приличия, обязательства, страхи. И Фаркас словно почувствовал бессловесный зов.

Алена слышала, как дыхание мужчины сбилось, став глубже. Большой палец замер на щеке, больше не вытирая, а гладя, лаская, спрашивая дозволения. Орлова замерла. Тело наполнило горячее густое желание, такое, что если откроешь глаза, то все — пропала, поддалась на животный призыв. Она знала — один взгляд и поцелует его, забыв о том, где находится, наплевав на грубые шутки и скорую свадьбу, потому что губы Дмитрия — единственное, о чем девушка могла думать в тот миг.

С диким усилием воли Алена тогда отшатнулась, пробормотала слова дежурного прощания и, сев в машину, дала по газам, сбегая от собственной слабости, от запретного чувства и желания, которому так хотелось поддаться. Тогда она соблюла приличия, но сейчас в квартире на Крестовском Орлова была одна.

Отражение в зеркале дышало учащенно, губы были приоткрыты, а глаза блестели. Резко сбросив на пол остатки одежды, девушка шагнула в душ. Сознательно включила ледяную, надеясь охладить мысли и унять жар, стягивающий тугим узлом низ живота. Но в следующую секунду сделала воду обжигающе горячей. Пар заполнил пространство. Алена прислонилась лбом к прохладной кафельной плитке, позволяя струям течь по шее, плечам, спине… По лицу, где касались его пальцы… По груди, где не поддающееся разуму сердце ускоряло бег…

Алена закусила губу. Рука скользнула по влажной коже живота вниз. Сознание отозвалось образами, представило шершавые ладони, которые могли быть на удивление нежными. А в памяти зазвучал глубокий, низкий голос, дразнящий ее прозвищем «принцесса».

Она не думала о женихе. Образ Митрофанова вспыхнул и погас на периферии сознания — блеклый и размытый. Ее реальность состояла из ласкающих тело потоков воды и пальцев, ускоряющих ритм. Из образов, где темноглазый наглец касается нежно и требовательно, целует грубо и бережно, берет не ласково, но по-мужски. Сдавленный стон сорвался с губ, когда волна оргазма накатила, внезапная и освобождающая. Орлова дрожала, опираясь о стену, пока спазмы сотрясали тело, смывая не просто напряжение дня, а многолетний лед одиночества и контроля.

Она была одна, и никто в целом мире не видел слез на ресницах и огня, вспыхнувшего на дне голубых глаз. Но Алена знала — она изменила. Впервые отдавшись другому не столько телом — сколько душой. И пути назад нет.

Но не успела девушка осознать, что делать с пугающим откровением, как хлопнула входная дверь и тишину квартиры разорвал громкий крик Митрофанова:

— Я все знаю, шлюха!

Алена едва успела накинуть халат, как на пороге ванной возник Артем. Красивое лицо жениха содрогалось от рыданий и обиды. В одной руке Митрофанов сжимал телефон с запущенным прямым эфиром, в другой — бутылку дорогого виски, уже опустевшую наполовину.

— Где он⁈ — выкрикнул, обдавая алкогольными парами и хватаясь за дверной косяк в попытке сохранить равновесие.

— Артем, ты пьян. Успокойся и уходи, — голос Алены звучал ровно и холодно, но внутри все клокотало от возмущения.

— Уходи⁈ — Тема заорал так, что пустая гостиная за его спиной отозвалась гулким эхом. — Это я должен уйти⁈ После того, как ты свалила с девичника со стриптизером⁈ Или скажешь всем, что я вру? А⁈

Парень ткнул ей в лицо телефоном — на экране светилась переписка с Викой, а там два фото: с девичника, где широкоплечий мужчина в черной футболке уводит невесту, и из офиса, где она во все глаза смотрит на брюнета в строгом сером костюме.

— Кто это? Только не надо врать про клиента! Твоя лучшая подруга мне все рассказала!

— Лучшая подруга… — Алена криво усмехнулась, чувствуя странную пустоту внутри — словно сейчас, в прямом эфире на тысячи подписчиков в ее душе одна за другой рвались нити, еще недавно казавшейся крепкой связи. Публичный скандал рушил не только отношения с женихом, он крушил деловую репутацию и уничтожал так долго планируемое и выстраиваемое будущее.

— Артем, выключи стрим. Не позорься, — она легко миновала покачивающуюся фигуру, едва задев Митрофанова плечом. Но тот пошатнулся и, не удержавшись на ногах, рухнул на пол, заливая паркет виски и крича в смартфон:

— Видели⁈ Я ей не нужен! Моя любовь меня не любит! — рыдающие стоны сотрясали скорченное под ногами девушки тело. Алена брезгливо поморщилась. Ей было противно — ни жалости, ни сочувствия, ничего кроме отвращения к скулящему на полу существу.

— Тебе надо протрезветь. Тогда и поговорим.

Рука с телефоном метнулась в ее сторону, хватая за подол халата, натягивая тонкую ткань, заставляя распахнуться полы и выставляя на всеобщее обозрение голое тело, мелькнувшее между складок одежды. Это было уже слишком. Орлова с презрительной яростью отпихнула ногой ладонь с телефоном и, стремительно развернувшись, метнулась в коридор, открывая входную дверь:

— Вон! Или я вызову охрану, — голос звенел сталью.

Но Митрофанов запищал, как попавший в ловушку мышонок:

— Леночек, Леночек мой… А-а-а-а! — и пополз на четвереньках, но не в сторону девушки, а к дивану, где лежал снятый в спешке пиджак и скинутая с плеча сумочка. Не успела девушка отреагировать, как жених вытащил ее телефон и, набрав известный ему код разблокировки, залез в галерею фото.

— Черт! — Алена знала — компромата на нее нет, но есть фотографии «Станции», сделанные в рамках сбора информации, а среди них не только бар, цеха и оборудование, но и Фаркас с Серегой на фоне трехколесного монстра, бывшего когда-то «Явой».

— Он тебя трахает, да⁈ — Артем уже тыкал пальцем в фигуру Дмитрия и показывал подписчикам.

Алена пыталась остановить жениха, подскочила, стараясь вырвать свой телефон, но парень оттолкнул ее с неожиданной силой. Истерика достигла пика. Продолжая громко рыдать, он бессвязно затараторил:

— Вот такая любовь… Настоящая… Я для нее все, а она… Жить не хочу! — схватил с журнального столика баночку «витаминов молодости» от Ксении Митрофановой и высыпал в рот все таблетки, запивая виски.

— Я умираю от несчастной любви! — выкрикнул в телефон и картинно откинулся на пол, закатывая глаза и хватаясь за сердце, но при этом не прерывая эфира.

— Господи, какой же ты ребенок! — не выдержала Орлова, наконец-то вырывая у показательно обмякшего и готовящегося проститься с жизнью Митрофанова оба телефона.

Под стримом блогера — любимца фанатов сменялись надписи: «Тема, держись!», «Какая же мразь!», «Как она могла⁈», «Бедный мальчик!», «Вызывайте скорую!» и совсем уж абсурдное — «Ты — мой краш! Бросай ее — женись на мне!».

Так выглядел ад. Финал идеальной жизни, приговор репутации, растоптанной в прямом эфире показательным инфантильным суицидом. Руки девушки мелко дрожали, но лицо и тон оставались безучастными, когда она, наведя камеру крупным планом на этикетку витаминов, сказала:

— Это обычный БАД. Угрозы для жизни нет. Максимум запор или диарея.

И отключила эфир, с отвращением отшвырнув телефон Митрофанова. На своем мобильном Алена набрала «сто двенадцать»:

— Скорая, адрес Крестовский остров, улица… — ее голос был удивительно спокоен и четок. — Отравление медикаментами. Мужчина, двадцать семь лет, принял неизвестное количество БАДов в сочетании с алкоголем. Находится в состоянии истерии.

Пока она говорила с диспетчером, Артем, напуганный реакцией и действиями невесты, начал стонать и жаловаться на тошноту, темные круги перед глазами и онемение конечностей. Орлова молча выслушала инструкции диспетчера и, не обращая внимания, на корчащееся в «предсмертной агонии» тело, ушла на кухню, откуда вернулась с графином воды и большой салатной миской.

— Пей! — приказала она, практически силой заставляя, вероятно, уже бывшего жениха подчиниться. — А теперь два пальца до самой глотки!

Митрофанов сопротивлялся. Отбивался пролив графин. Забился в угол между диваном и стеллажом и принялся жалостливо материться, не забывая при этом стонать от «близкой кончины» и скулить от разбитого сердца.

Через десять минут приехала скорая, еще через пятнадцать вне себя от злости и паники прилетела Ксения Митрофанова, вызванная, видимо, кем-то из подписчиков.

— Что ты с ним сделала⁈ — закричала она на Алену, едва переступив порог.

— Артем устроил истерику и принял ваши таблетки, Ксения Владленовна, — холодно парировала Алена, пока медики пытались успокоить хнычущего пациента. — Подтверждение в записи прямого эфира.

Тем временем под окнами начал собираться стихийный митинг. Подъехали несколько машин с телевизионными камерами, подтянулся хор плакальщиц из фанаток Митрофанова, прицельно снимающий на смартфоны окна их квартиры и выкрикивающий проклятия в адрес «шлюхи-невесты».

Алена стояла у окна, глядя на происходящее безумие. Она отвечала только на вопросы врачебной бригады, отгородившись от матери жениха лаконичными «да» и «нет». Не было слез. Даже нервы и те, казалось бы, натянутые до предела, не рвались и лишь звенели льдом коротких выверенных фраз. Внутри Орловой набирала силу мрачная торжественность панихиды по идеальной жизни, разбитой вдребезги о ревнивую надуманную истерику.

Примерно через час, промыв Артему желудок и убедившись, что угрозы жизни нет, медики передали Митрофанова в руки матери. Бледный, жалкий, закутанный в плед, он, всхлипывая, позволил Ксении отвести себя к лифту. Алена проводила их до выхода из подъезда и не успела отвернуться, как выскочивший из-за угла какой-то пронырливый репортеришка заснял всех троих на фоне припаркованного у парадной Bently светской львицы.

Через несколько минут эта картинка разлетится по всем пабликам и станет финальным аккордом их помолвки. «Измена со стриптизером и суицид на публику — конец идеальной пары», — мысленно озаглавила Орлова грядущие статьи.

В разгромленной квартире на полу валялась бутылка, виски из которой разлилось липким пятном по светлому паркету. Алена медленно опустилась на пол, обхватив колени руками. «Идиоты. Жалкие, истеричные идиоты. И я — самая большая из них, потому что добровольно согласилась на роль в тупом кукольном театре!» Мысль уколола острой иглой. Она годами выстраивала идеальный образ, который разрушили за полчаса парочка фотографий, сплетни дуры и истерика взрослого ребенка, превратив всю ее жизнь в позорный идиотский цирк.

Девушка сидела в тишине квартиры, не шевелясь и не испытывая ничего кроме чувства полного опустошения. И в этом оглушительном вакууме разрушенной до основания жизни вдруг завибрировал, тускло светясь, валявшийся рядом телефон. «Фаркас», — было написано на экране.

Алена прикусила губу, проглатывая внезапно подступивший к горлу ком. Дмитрий уже знал. Он все видел.

Палец замер над экраном. Ответить? Сбросить? Завыть от ярости и стыда? Или молча наблюдать, как гаснет последняя связь с тем, из-за кого все началось?