Между "да" и "может быть". Искушение на девичнике

13 дней до свадьбы. Вечер. Дмитрий

Субботняя ночь в «Станции» ржала на сотню голосов, рычала тяжелым роком из колонок и пенилась хмелем, щедро плещущимся в тяжелых кружках. Все как всегда — живо, пьяно и честно. Здесь говорили прямо, а вопросы решали быстро, если не хватало слов, не скупясь на силу.

Изрядно набравшийся Серега оседлал любимого коня и вдохновенно толкал речь о покорении мирового бизнес-олимпа и зашибании бешеного бабла, надо только влиться в финансовый поток с дельной идеей. Например, перестать уже халявить и отсиживаться в тени и вывести мастерскую на новый уровень. Даром, что ли, собрались лучшие механики Питера, а тюнингуют они тачки и байки так, что только слепой не остановится сделать селфи⁈

Фаркас тянул темное, фильтруя разговор вполуха. Мысли упрямо возвращались в автосалон, к девичьей спине, расправленной как по команде «смирно» и чувственным губам, поджаты при звуке его голоса. Попалась ли рыбка на крючок или так и остается картинкой-обещанием, несбывшейся фантазией, промелькнувшим сном? Телефон в кармане завибрировал — незнакомый номер. Для спамеров поздно, подумал Дмитрий, принимая вызов и решив, что если это очередное «супер нужное предложение», то не поскупится в выражениях, объясняя, куда и как именно отправиться звонящему, отвлекающему мужчину от приятелей и пива.

— Слушаю! — рявкнул, чтобы уж наверняка отбить охоту втирать ему какую-нибудь дичь. Трубка отозвалась несколькими секундами тишины, хотя соединение явно установилось — это была не цифровая «битая» пустота, а молчание темноты, в которой угадывалось чье-то дыхание.

— Это Алена… — прорвалось через сомнения и отрицания с той стороны.

Фаркас напрягся, вслушиваясь и до конца не веря, а затем резко поднялся, почти опрокидывая стул.

— Выйду, — бросил приятелям, не вдаваясь в детали. Благо здесь все были вольны в своем выборе и объясняли ровно столько, сколько считали нужным по ситуации. Кто рисковый — спросит, кому приспичит — узнает. А прочие — побоку.

— Подожди, Аленка, я скроюсь от банды в тихом месте, — сказал, прикрывая телефон ладонью, чтобы хоть как-то оградить от гремящих басов.

На улице начал накрапывать холодный осенний дождь. Дмитрий отошел от оживленного входа в бар и прислонился к стене под козырьком.

— Слушаю, — повторил уже мягко, без насмешки и стали.

— Не знаю, зачем звоню, — женский голос звучал сдавленно, будто она пыталась говорить сквозь сжатые зубы. Точно боролось сама с собой и пыталась вырваться из удерживающих пут.

— Я услышала одну песню по радио и подумала, что ты сказал. Про ярмарку тщеславия.

— Какую песню? — даже без многолетнего опыта в отделе персонала и навыков психолога было ясно — тихий шепот кричал о помощи, о потребности разговора. Только не о том, что произошло между ними, а о творящемся сейчас в душе ледяной королевы, под идеальной оболочной, внезапно давшей трещину от грубого столкновения с чужим миром. Этим звонком Алена искала опору, и он был бы последним мудаком, если бы не смог ее дать.

— «Деньги», Земфиры. — в долгой паузе было слышно, как там, с другой стороны телефона тоже начинается дождь. — Ты слушаешь такую музыку? Или только суровый байкерский рок, под который фальшивые стриптизеры соблазняют дурех?

Дмитрий рассмеялся, отмечая колкость, возвращающуюся в тон собеседницы.

— Земфиру — нет. Но уважаю тех, кто не боится быть чокнутым и честным. В музыке, в кино, в жизни. А слушаю разное, например, обожаю саундтрек к «Бегущему по лезвию».

— «Слезы под дождем», — тихо назвала она одну из композиций, и мужчина почти физически ощутил, как между ними что-то сдвинулось — еще не к доверию, но к узнаванию общности.

— Именно. Смотрела?

— Читала книгу. А фильм не стала, побоялась, что испортили.

— Зря. Считаю «Бегущего» лучшим фильмом Ридли Скотта, только не говори фанатам «Чужого», ладно?

Он почти физически ощутил, как Алена улыбается по ту сторону радиосвязи.

— Обычно я не слушаю радио, только аудиокниги. Недавно вот «Мастера и Маргариту», впервые со школы. И знаешь, поняла, что всегда была на стороне Воланда.

Не удержавшись, Дмитрий громко хмыкнул — поняла она! Это же видно с первого взгляда. Алена проигнорировала смешок собеседника, хотя явно услышала и точно не спутала с помехами на линии.

— Его цинизм и жестокость — это не наказание, а обнажение. Честный взгляд на отражение в зеркале… — голос девушки окреп, играя гранями живого, острого ума.

— А Маргарита? Готова на все ради любимого, даже на смерть и бал у сатаны. Разве не разумнее было остаться в достатке, с успешным мужем? — Фаркас понимал, что играет на грани фола. Что этот вопрос — почти заданное в лоб: «Стоит ли твой идеальный мир той цены, что ты платишь ежедневно?» И все же не мог удержаться, представляя, как она в ответ недовольно щурится и поджимает губы. Алые. Мягкие и чертовски сладкие на вкус.

— Она смогла выбрать, — парировала Алена. — В отличие от многих. Решить для себя между долгом навязанным и долгом, принятым добровольно.

Дмитрий чуть было не спросил — а как с ней? В мире Алены чего больше — навязанного другими или самостоятельно взваленного на плечи? Но смолчал, слушая голос девушки, как мелодию.

Разговор уходил все дальше от быта, углубляясь в философию, искусство, основы мироощущения. Они говорили о том, почему «Форрест Гамп» — не история о любви, а откровение о чистоте неиспорченной души. Спорили, можно ли простить Раскольникова. Дождь усиливался, превращаясь в сплошную стену воды. Потоки с козырька лились на плечо косухи и насквозь пробивали плотную ткань джинсов, но мужчина не чувствовал неудобства. Он ловил страсть сквозь мембрану динамика, яркие эмоции жизни в голосе, который забыл о высокомерном равнодушии.

— Знаешь, — сказал уже под конец, когда паузы между темами стали затягивать, — в салоне был твой жених, верно?

На том конце наступила тишина. Потом тихий, усталый выдох.

— И что если «да»?

— Я понял кое-что. Почему ты села на мой байк. Почему свалила из клуба с первым встречным. Ты не замуж выходишь. Ты заступаешь на дежурство, как сиделка или нянька. Достойно уважения и сожаления… Чего больше я пока не решил.

Фаркас не ждал ответа. Хорошо уже то, что Алена не бросила трубку, потому что он лез не в свои дела. В тишине, разбавляемый стуком капель о металл, раздался едва слышный прерывистый вздох. Пауза давила, требовала разрядить обстановку. Иначе все — пропал. Первый звонок окажется последним, и течение жизни разнесет их каждого в свою сторону. Надеясь вернуть легкость, Дмитрий предложил:

— Хорошо, Аленка, давай блиц. Без раздумий. Называешь первое, что приходит в голову, если хочешь — поясняешь почему. Готова? Поехали! Художник.

— Караваджо, — почти сразу ответила девушка. — Свет и тень. Грязь и святость. Правда.

— Уважаю, — одобрил он. — Поэт.

— Пастернак. Не крик, а шепот. Не надрыв, а превозмогание. — В ее голосе послышалась сдерживаемая сила, преодолевающая любые проблемы, игнорирующая слабости. Несмотря ни на что.

— Неожиданно. Я бы сказал — Высоцкий. Как раз наоборот — надрыв и охрипшая честность. Фильм?

— «Пролетая над гнездом кукушки», — выпалила девушка.

Умница, притворяющаяся своей в сумасшедшем доме и взбунтовавшаяся против системы? Дмитрий усмехнулся такой прямоте, парируя:

— «Побег из Шоушенка». Про терпение, надежду и тихую, методичную работу по освобождению. Книга.

— «Сто лет одиночества». Маркес.

— «Вино из одуванчиков». Брэдбери. О ценности момента. Музыка?

— Чайковский. Шестая симфония. Страсть и обреченность.

— Филипп Гласс и его Метаморфозы, — Фаркас на хотел останавливаться. Пока завуалированные откровения строили мост между ними, надо было пользоваться моментом. — Долгий взгляд на один и тот же пейзаж из окна, пока рассвет не сменит ночь. Ничего не меняется и в то же время становится другим. Так время корректирует смысл и суть, сохраняя форму.

— Страна, — продолжил, не давая Алене опомниться.

— Исландия, — выдохнула девушка. — Одиночество, которое освобождает. Холод, в котором греет только собственный огонь.

— Моя недалеко — Шотландия, — усмехнулся парень. — Суровая сила ветра, сдувающего лишнее и наносное. И виски, который согревает лучше женщины.

Трубка язвительно хмыкнула:

— Это точно не про алкоголизм?

— Нет. Просто честный вкус. Не уходи от темы. Грех.

— Инфантильность, — раздалось не слово, а резкий выстрел. — Вечное нытье и беспомощность. Нежелание нести ответственность за свою жизнь. Слабость, возведенная в принцип.

О ком бы Алена ни говорила, это было личное. Болезненная искренность дрожала между фраз.

— Верность, — Фаркас высказал с горькой иронией, почти насмешливо. — Слепая верность чужим правилам. Системе, которая тебя использует. Самый страшный грех — оставаться верным, предавая самого себя.

Еще один камень в ее огород и одновременно обвинение, которое он выдвинул себе перед увольнением.

— Добродетель? — Дмитрий перешел к следующему вопросу.

— Сила, — ответила она, поясняя, — не физическая, а воли. Умение собраться и достигнуть цели, иногда вопреки всему.

— А у меня снова верность, но в этот раз себе. Своим принципам. Даже если за них придется платить одиночеством. — Откровение освобождало и помогало утрясти бардак в голове. Мужчина закрыл глаза, представляя, как на балконе элитки на другой конце Питера девушка, привыкшая быть идеальной, обнажается не телесно, но духовно. Возводя откровенность в квадрат, куб, тетраэдр и дальше, снимая одну за другой установки и шелуху в интимном стриптизе телефонного разговора.

— И финалом — твоя мечта. Версия о замужестве не принимается, предупреждаю.

Дмитрий хотел вызвать улыбку, но трубка замолчала надолго, так что показалось — ответа не будет.

— Легкость, — наконец выдохнула Алена. — Проснуться и не чувствовать груза планов, обязательств, ожиданий… Просто жить, делая, что хочется, а не то, что должно.

В ее голосе не было страха, только выстраданная, прорвавшаяся наружу тоска по простому человеческому счастью, которое она сама у себя и отняла.

— Найти себя, — закончил Фаркас, — и не извиняться за то, кем стал.

Где-то под дождем на Крестовском раздался приглушенный, похожий на стон всхлип:

— Мне надо идти, Дим… — впервые сказанное вслух имя, как подтверждение зародившейся между ними близости.

— Иди, Аленка. До завтра.

Мужчина первым положил трубку. Этот блиц сказал ему больше, чем час исповедей. В ответах девушки была та самая «тень Караваджо» — глубина, которая скрывалась под слоем идеального льда. Выбор Пастернака и «Полета над гнездом кукушки» говорил не о романтичной тоске, но выстраданной тяге к внутренней свободе. Алена оказалась глубже, сложнее и гораздо ближе, чем он мог предположить. Они не сказали ни слова о вчерашней ночи. Не заикнулись о поцелуе. Но Дмитрий знал — отъезд откладывается. Кроме копания картошки на даче у мамы и ожидания красненького авто Роксаны у него появилась цель — вытащить озорную девчонку — Аленку из ее идеального скафандра, больше похожего на гроб. А вот зачем, Фаркас не смог бы ответить и самому себе.

Телефон в ладони остывал от долгого разговора. Холодный осенний дождь заливал парковку, где в ожидании всадников мокли железные кони. Ритмы тяжелого рока, доносящиеся из бара сменил блюз. Точно сама ночь подыгрывала одинокому мужчине и чужой невесте — откровенно, честно, провоцируя принять правила древней как мир игры, где есть он и она против всего мира.