Между "да" и "может быть". Искушение на девичнике

7 дней до свадьбы. Дмитрий

Глупо. По-мальчишески глупо было строить из себя романтика, расставлять книги, держать за ручку, чтобы в итоге упустить и принцессу, и деловой разговор. Они так толком и не обсудили предложение Татляна, а теперь Аленка махнула хвостом и скрылась в тумане, а работа и жизнь двадцати человек остались подвешены над пропастью. Фаркас встречал новый день злющим как черт — на самого себя, судьбу и дурацкие чувства, мешающие мыслить здраво.

Спал Дмитрий хреново. Ворочался, не мог устроиться — то жарко, то холодно, то тянет пить, то отлить. А короткие дремотные сны — все как один тревожные и горячие — об Аленке. Желание превращалось в одержимость и к пяти утра обернулось головной болью и ноющей ломотой в мышцах, как при похмелье от дешевого алкоголя. Плюнув на попытки уснуть, мужчина плеснул в кофейный порошок кипятка и вышел на балкон. Хотелось курить, орать и творить глупости. Но надо было думать и действовать осторожно — от него зависела не только удовлетворенное либидо, но и будущее работников «Станции».

Утренняя прохлада оседала моросью на обнаженном по пояс торсе. Кожа отзывалась мурашками и колкостью озноба. Голова постепенно светлела, а мысли перестраивались с плотского на деловой лад.

Предложение Татляна давлело над «Станцией» грозовым фронтом. Пятьдесят один процент звучал логично от того, кто планировал инвестировать и диктовал условия. Но эта мелочь — один несчастный процент не давал Фаркасу покоя. В нем скрывался тот самый дьявол мелочей — разница между хозяином и наемником, между голосом и эхом. Между свободой и красивой, золотой цепью на шее. Возможно, сложись вчерашний вечер иначе, они бы уже подписали кабальный договор. Получив желаемое в виде девушки, мужчина стал бы мягче и сговорчивее, но неудовлетворенность по всем фронтам бесила и требовала сатисфакции.

«Станция» никогда не была просто бизнесом. Это была их с партнерами точка силы, скелет братства, выкованный из мужского единства, смекалки и граничащего с гениальностью безрассудства. Отдать контрольный пакет чужаку, означало собственноручно вырвать из груди сердце и, заменив его живое и горячее на бездушный компьютер, вручить кому-то другому пульт управления. Даже если этот кто-то — старый матерый волк, чьи руки до сих пор пахнут порохом и кровью девяностых.

Орлова, с ее холодным юридическим умом, наверняка бы нашла кучу аргументов за. Но советоваться с ней сейчас — значило подливать бензин в костер, который и так полыхал в груди. Это была его война и его решение. Дмитрий вытащил смартфон и отправил сообщение компаньону: «Серый, труби общий сбор на девять утра. Надо решать с Татляном».

Их было трое: Дмитрий, Сергей и Вячеслав. «Мозги, талант и задротство», — обычно представлял себя и приятелей Серый, на котором буквально держались мастерские. Крупный увалень, похожий на неуклюжего медвежонка, он был механиком от Бога, говорящим с двигателями на одном языке. А еще именно его харизма оказалась тем самым клеем, что когда-то связал вместе все составляющие проекта. Но, как и все творческие личности, Серега временами впадал в уныние запоев и поисков смысла жизни, и тогда «Станцию» подхватывал Славка. Жилистый, худощавый, молчаливый инженер, определенно, не был душой компании, зато поражал работоспособностью и умением добивать до результата даже самые сложные случаи. Он работал, не обращая внимания на трудности, игнорируя в равной степени нападки и похвалы. Фаркас в их трио выполнял роль специалиста по связям с общественностью и решалы проблем, этой самой общественностью организованных.

Мужчины собрались в офисной каморке. Хватило одного взгляда, чтобы понять: предложение Татляна о поглощении они обмыли и приняли, как меньшее из возможных зол. Но Дмитрий обязан был попытаться:

— Мы должны оставить «Станцию» себе… — начал он, излагая друзьям план. Уже через минуту Серега перебил:

— Дима, ты умом тронулся? Татлян дал нам шанс! У парней семьи, ипотеки, спиногрызы, а ты хочешь просрать все ради одного процента? Хер с ней с независимостью! Из-за твоих принципов мы потеряем и землю, и деньги, не говоря уже о перспективах…

— Не из-за процента, — жестко парировал Дмитрий, глядя на равнодушно смотрящего в стену Славку, который буквально жил на «Станции» с тех пор, как выгнала жена. — Из-за права голоса, чтобы завтра Татлян не решил, что музей невыгоден и не превратил нас в очередную стеклянную витрину для мажоров. За один процент мы понижаемся из партнеров до обслуги с иллюзией собственности. Что помешает Спартаку выставить нас вон, если не оправдаем финансовых или других ожиданий?

— А что нам еще делать⁈ — Серега эмоционально стукнул ладонью по обшарпанному столу, где жалобно звякнули давно немытые чашки. — Судиться с мэрией? Да мы заранее проиграли! Нас обдерут, как липку и выставят вон! Твоя юристочка это четко дала понять. Ваганович — лучшее, что светит в накрывшей жопе! Хоть работу и место сохраним…

— Сохраним на птичьих правах, — продолжил за друга Фаркас, подходя к компаньонам вплотную, чувствуя себя оголенным проводом под высоким напряжением. — Я не готов быть мальчиком на побегушках у папика, даже такого крутого. Мы либо остаемся хозяевами, либо продаемся в рабство. Третьего не дано. Я пойду к нему. Выбью пятьдесят на пятьдесят.

Серега посмотрел на него, как на ненормального. В глазах механика читалось отчаяние человека, который смирился с неизбежным, но теперь его друг своим упрямством готов разрушить хрупкий, построенный на компромиссах мир.

— Он тебя сожрет, Димон. Он таких, как ты, проглатывает не замечая.

— Поглядим, — усмехнулся Фаркас. — Меня еще никто не ел. Пытался давить и давился от неудачи — это да.

Слава молча поднялся, протянул руку и пожал ладонь Дмитрия:

— Дерзай. Но если проебешься, я тебя лично модернизирую, вкрутив в задницу глушитель.

— Договорились.

Дмитрий покинул «Станцию» с чувством гладиатора, выходящего на последний, смертельный бой.

В этот раз кабинет Татляна казался боксерским рингом. Возможно, вызови Фаркас Спартака на прямую схватку, успех оказался бы на стороне молодого тренированного тела, но в их деле решали иные силы.

Когда посетитель вошел, Спартак Ваганович даже не поднял глаз от бумаг, которые изучал, сидя за своим «бильярдным», столом. Татлян мариновал гостя специально, держал паузу, провоцируя на первый необдуманный шаг. Но секретарь уже представила Дмитрия и, не получив иного ответа на приветствие кроме кивка, мужчина сперва остановился посреди кабинета, а после, поняв, что его опять проверяют на прочность, подошел к карте города, разглядывая границы Приморского кластера.

Спартак за спиной одобрительно хмыкнул:

— Ну что, Митрий Юрич, обсудил со своими? — наконец произнес бизнесмен, откладывая документы. — Готовы подписать?

— Нет, — коротко бросил Дмитрий не оборачиваясь. — Верно понимаю, что ваш интерес не ограничивается нашей дырой?

Татлян медленно поднялся и встал рядом. Глядящие снизу вверх маленькие, хищные глазки сузились. Дмитрий вновь ощутил иллюзорность своего преимущества в росте — Спартак давил авторитетом, размером личности и уверенностью, выработанной годами жестких решений и тяжело заслуженного успеха.

— С чего мне перед тобой отчитываться? — недобро усмехнулся бизнесмен.

— С того, что мы хотим равное партнерство — пятьдесят на пятьдесят. От вас — деньги и связи. От нас — идея, команда и воплощение, плюс поддержка района. Мои парни там свои, они выросли на этих разбитках и пустырях. Когда мэрия придет сносить и расселять — сарафанное радио сможет превратить Татляна в благодетеля, думающего не только о выгоде. Вам же нужны не просто деньги, иначе не предложили бы сохранить «Станцию». Вы создаете наследие. Скажете не прав?

В кабинете повисла гробовая тишина. Казалось, даже воздух застыл. Татлян не мигая смотрел на Фаркаса так, будто видел насквозь все его страхи, амбиции и дурацкую, мальчишескую веру в честные правила и лучшее в людях. И вдруг Спартак рассмеялся. Короткий, хриплый, похожий на лай, звук, должно быть, вызывал мурашки ужаса у врагов, но Дмитрий только удивленно выгнул бровь, ожидая пояснения.

— Равное партнерство со мной? Ишь чего удумал, пацан! — Спартак покачал головой с почти отеческим удивлением.

— Вам нужен не просто очередной бизнес, Спартак Ваганович, — Дмитрий не отвел взгляда, хотя чувствовал, как ладони становятся влажными. Его голос звучал уверенно и по-деловому хватко — годы работы в крупной корпорации не прошли даром. Но в глубине души Фаркас знал: у этой авантюры шанс выгореть крайне мал. Зато велик риск прогореть, не получив и предложенных сорока девяти процентов.

— Вам нужен живой, дышащий проект со своей душой. А душа не может принадлежать на пятьдесят один процент. Она либо есть, либо нет. Мы — душа «Станции». Без нас останется куча железа и земля, а с нами — легенда.

Татлян перестал улыбаться. Скрестил руки на груди и оглядел Дмитрия с головы до ног:

— Наглый ты сукин сын. Мне нравится. — Произнес наконец и замолчал, будто взвешивая что-то на невидимых весах.

— У молодежи сейчас редкость стальное нутро. Все за мамкину юбку цепляются и за батькин кошелек. А в тебе есть тот стержень, на котором весь мир крутится. А вот насколько он крепок — поглядим. Вот тебе, Митрий Юрич, мой ультиматум поверх твоего, — Спартак больно ткнул Фаркаса в грудь пальцем с массивным перстнем-печаткой.

— Дам год. Ровно год с момента подписания договора. Приведешь «Станцию» к самоокупаемости, так чтобы не просто зарплату с налогами и коммуналкой покрывала, но и все кредиты с процентами, что привлечем в инвестиции, включая мои вливания и новое оборудование. Причем не просто к нулю, а к стабильной прибыли, которую я посчитаю достойной. Справишься — будут тебе твои пятьдесят процентов. Признаю ровней. А нет…

— Не сносить тебе, дурак, головы… — хмыкнул Дмитрий не удержавшись. Уж очень походил этот уговор на заведомо невыполнимый наказ из сказки.

Татлян улыбнулся неожиданно отрыто:

— Ну почти. Заключу с вами рабский контракт на моих условиях. Без учета души и права голоса. Будешь как негр на галерах вджобывать. А уж чем тебя нагрузить, я найду, будь уверен. Согласен — подписываем. Нет — проваливай, и пусть Митрофанов делает с вашим борделем, что пожелает.

В горле пересохло. Один год — это ничтожно мало для выхода на стабильную работу. Но он сам ввязался в битву и не мог отступить. Другого шанса не будет.

Фаркас посмотрел в холодные глаза старого волка и увидел не злорадство, но азарт — Спартаку было интересно, хватит ли у наглого щенка зубов и способностей, чтобы вырвать свой кусок и занять место вожака.

Дмитрий кивнул.

— Я не подведу.

— Себя ты уже сейчас подвел под нереальные амбиции — усмехнулся Татлян. — Теперь покажи, чего они стоят. Завтра мои юристы перешлют документы твоей цаце. В понедельник жду подписанные.

Сделка была заключена. Не та, о которой он мечтал, но единственно возможная в войне, где пешка внезапно возомнила себя ферзем. Один год, чтобы доказать себе и старому дьяволу, что он оправдывает фамилию: Фаркас по-венгерски значит «волк».

Дмитрий вышел на улицу, где вовсю светило бессмысленно-веселое солнце. Зазвонил телефон — Серега интересовался итогами встречи, но байкер сбросил вызов. Сейчас он не мог говорить ни с кем. В ушах гудела кровь, а в груди бушевала смесь злости, азарта и того будоражащего авантюрного чувства, которое заставляет мужчину улыбаться, поставив на кон все, что у него есть.

Фаркас сел на байк, резко дернул ручку газа и рванул с места, оставляя за собой визг шин и шлейф выхлопа. Ветер бил в лицо, смывая остатки духоты кабинета и тягостных раздумий. Впереди был год каторги, борьбы и бессонных ночей. Год, чтобы спасти «Станцию» и доказать свою правоту. Он гнал по шоссе, стараясь обогнать само время, улыбаясь встречному ветру и чувствуя себя живым на все сто.