Неисправная Анна 2

Глава 10

Во сне Анна летает.

Она просыпается от запахов и звуков — Зина на кухне печет блины, Голубев варит кофе.

И так хорошо лежать под теплым одеялом, глядя на живописные морозные узоры на окнах. На улицах еще темно, и желтые фонари подсвечивают эти завитушки ржавым золотом.

Анна и сама не понимала, какую тяжесть носила в себе, пока наконец ее не сбросила. Страх потерять отца навсегда, жгучая горечь после его отречения, застарелая обида, что свои железяки он любит больше дочери, — все эти колючки незаметно, но неумолимо подтачивали ее силы год за годом.

Теперь, пожалуй, она сможет смириться с тем, что отцовская привязанность навсегда останется сдержанной и полной ожиданий, которые Анна уже вряд ли оправдает. Он резкий, деспотичный, не терпящий возражений — таким и останется. Она плохая дочь, приносящая разочарования и огорчения, — и память о ее ошибках никуда не исчезнет. Но, пожалуй, у них получится наладить кое-какие отношения — не идеальные и полные тепла, но единственно возможные при их характерах.

Эта мысль дарит робкую надежду, и Анна потягивается, чуть приподнимает голову, смотрит на часы и решает, что у нее еще есть для лени несколько минут.

Тем более что после сложной и долгой ночи у Архарова родная кровать будто в три раза мягче. Анна так и не смогла сомкнуть глаз, кожей, костями, звенящими нервами ощущая чужое присутствие рядом. Спать с Архаровым — не то же самое, что в обнимку с Зиной. Это практически невозможно — особенно после прозябания в казенном общежитии № 7, где даже дверь не закрывалась. Не то чтобы она ожидала от Архарова нападения, но определенно не доверяла ему настолько, чтобы беззаботно дрыхнуть рядом.

И все же она не жалеет, что осталась в его доме до утра. Каким-то невероятным образом после этого она ненавидит себя чуть меньше.

— Аня, пора вставать, — Зина заходит в комнату, красивая, пышная, в нарядном фартуке. На месте Прохорова Анна бы непременно наплевала на службу и женилась на такой.

Она тянется к Зине, как маленькая поднимает руки, ищет объятий. Та смеется, гладит ее изрядно отросший пушок на голове, говорит весело:

— Если ты и дальше собираешься гостить у старых друзей, то не теряй головы, милая. Мужчины нам не по карману.

— Какие такие мужчины? — Анна прижимается щекой к ее животу, прикрывает глаза.

— Любые мужчины.

— Твоя правда.

Сейчас об этом не хочется думать. Нельзя же беззастенчиво пользоваться Архаровым всякий раз, когда ей беспокойно. Он прав в одном: она не видит в нем человека и не думает о его чувствах.

А видела ли Анна человека в Саше Баскове или он тоже выступал для нее только приятным слушателем, которому так легко было изливать свои печали?

Что такое Архаров вообще? О чем он думает? Чего хочет? О чем тревожится?

Она совсем не уверена, что захочет взломать этот сейф.

В холле конторы — большие деревянные ящики, перед которыми стоит Архаров, задумчиво покачиваясь с пяток на носки.

— Анна Владимировна, подите сюда, — зовет он.

Она недоуменно двигается к нему, здоровается с дежурным Сëмой, разглядывает ящики. Отчего на них знакомые вензеля «ВА»?

— Кажется, ваш отец доволен вчерашним обедом, — негромко замечает Архаров, — доволен вами и, стало быть, мной. Коли уж он прислал новое оборудование для отдела СТО.

— Неужели? — изумляется она. — И мы знаем, что оно собой представляет?

— Понятия не имею. Еще не успел ознакомиться с сопроводительными документами. Изволите посмотреть первой?

Она берет тяжелую папку, открывает ее, читает:

— Машина для составления портретов (ликограф). Предназначена для замены кустарных рисованных портретов. Принцип действия: проекционное совмещение стеклянных позитивов в единое изображение. Полученное изображение пригодно для немедленного кодирования в систему определителя. К машине прилагаются отдельные позитивы с контурами головы, наборами глаз, с носами, ртами, бровями, ушами, линиями волос, усами, бородами…

— Не может быть, — выдыхает Архаров потрясенно. — Если это то, о чем я думаю, то мы сэкономим кучу времени на работе художников. Главное, чтобы работало!

— Это будет работать, — уверенно заверяет его Анна. — Как и всë остальное, что производит мой отец.

Она гладит ящик, понимая, сколько сил и времени ушло на такую машинку — месяцы! Возможно, Анна еще даже в Петербург не вернулась, когда отец впервые задумался над ликографом, однако передал его только сейчас. А если бы она вчера не пошла на обед? А если бы рассорилась с ним окончательно? Архаров так и не получил бы новую игрушку? Ну почему во всëм столько смыслов!

Ей уже не терпится вскрыть ящики и внимательно разглядеть, потрогать, собрать их содержимое. Но Архаров не дает таких распоряжений, распушается, как павлин, небывалой гордостью.

— А я всегда знал, что вы станете чрезвычайно полезным приобретением для моего отдела, — заявляет он самодовольно. — Ликограф, ну надо же!

Это редкий случай, когда он ведет себя как мальчишка, и Анна с улыбкой ехидничает:

— Ваша дальновидность сражает наповал. Если подумать, я совсем недавно перестала планировать разрушить ваш отдел до основания.

Архаров смеется — для разнообразия в полный голос. На него оглядываются, а уши дежурного Сëмы как будто увеличиваются сами по себе.

— Я разберусь с этой машиной, — вызывается Анна, пока они не пробудили новой волны сплетен, — а потом обучу Ксению Николаевну. Но разве можно оставлять их вместе с определителем в кладовке? Ликограф туда определенно не влезет.

— Вы правы, понадобится больше места, — рассеянно соглашается Архаров, проводит пятерней по коротким волосам, будто смывая с себя всë веселье, и спрашивает: — Ну а вы-то как пережили воссоединение с родителем?

— А разве ваш батюшка вам не доложил?

— По его словам, девица была тиха и интересовалась исключительно чертежами. Что не говорит о вашем душевном состоянии ровным счетом ничего. Вы, Анна Владимировна, в любом настроении и в любой ситуации готовы забыть обо всëм, если видите схемы ну или расшатанные регуляторы тяги.

Она вспыхивает, вспоминая щипцы для сахара — и остальное, до и после.

— Просто стыдоба, что у начальника самого передового отдела полиции, домашние дела находятся в таком запустении!

— Я куплю вам новые инструменты, — обещает он с той многозначительностью, которую Анна отныне и впредь твердо намерена избегать.

— Ксения Николаевна! — восклицает она, благо Началова как раз входит в контору. — Идите скорее к нам, тут пришло оборудование как раз по вашей части…

Поднимаясь на планерку, Анна всë еще мысленно посмеивается над той досадой, с которой Архаров ретировался от ящиков.

И всë же лучше бы ей перестать получать удовольствие от подобных игр.

Медников входит в начальственный кабинет с толстыми гроссбухами в руках.

— Это еще что? — тут же спрашивает Архаров.

— Сейчас всë разложу по порядку, — бодро вытягивается в струну молодой сыщик. — Новости по делу богадельни, — размеренно начинает он, перетекая в вальяжную ленцу. Подражает Прохорову? — Итак, в пятницу мы арестовали вашего, Александр Дмитриевич, убивца и двух попов — одного приютского, второго из Рождественского храма. Попы молчат на допросах, как и Курицын. А вот убивец разговорился…

— Да они мальчишку на вас послали, — вмешивается Прохоров. — Видимо, решили, что невелика трудность — зарезать за пятьдесят целковых какого-то купчишку.

Медников слушает его с плохо скрываемым расстройством. Ему хочется ловить крупных птиц, а не мелкую рыбешку.

— И что же поведал сей фрукт? — спрашивает Архаров.

— То же, что и ваш таинственный информатор, — отвечает Медников, и Анна соображает, что речь идет о графе Данилевском. — В сиротском приюте его обучили разным штукам — кошелек у нужной особы срезать, барышню соблазнить или вот зарезать кого, если понадобится. Словом, обычный мазурик, ничего солидного. А задания ему выдавали священники — оба. И тут мы с Григорием Сергеевичем сообразили: а ведь мы обыскали весь приют, но в часовню заглянуть не посмели.

— И как, на сей раз посмели? — Архаров даже вперед подается, до того его захватывает история.

— Так точно. И вот — нашли списки. В одной книге имена и цифры, а в других — полная тарабарщина.

— Это как?

— Я покажу, — снова вступает Прохоров. — Тут всë в строгом порядке. Вот, например, девица Мария Иванова, которую десять лет назад доставил в приют унтер-офицер Сахаров.

— Кусачая девица из поезда! — ахает Анна. — Бежавшая из Твери!

— А дальше — номер 136А. Открываем следующий гроссбух и находим сии цифры. Вот, тут закладочка. И пожалуйте: тарабарщина!

Толкаясь головами, все склоняются над листами.

Действительно, шифр. Буквы русские, а вот порядок их нарушен.

«136А. ивацед нечьо саанпо ечуанбо боанлз холоп ялваамерпу льерабтс авотеинхеф дыя озлььтавоопси йаенрк ороонжтсо в летиучхыньлкси ачухялс 8831 елваеинрто нащикем окинтйовроб ечалонпо ежумм 501 лбйеур 8851 одг ртслеыв в дрецес фараг кснегоомак ечалонпо нормоаб грмоеб 002 лбйеур».

— Наверное, для этого нужно искать ключ, — взволнованно говорит Началова. — Что это может быть? Псалтырь?

— 136А. Девица. Очень опасна, — медленно произносит Анна скучным голосом. — Обучена. Злобна, плохо управляема. Стрельба, фехтование, яды. Использовать крайне осторожно, в исключительных случаях. 1883 — отравление мещанки Бортниковой, оплачено мужем. 150 рублей. 1885 год: выстрел в сердце графу Каменскому. Оплачено: бароном Бергом. 200 рублей…

Она замолкает, потому что дальше там много еще понаписано. Тут лучше использовать бумагу и ручку. И только потом замечает, какая гробовая тишина царит в кабинете.

— Что? — хмурится она. — Это же простейшая детская загадка! Слоги меняют свои места, буквы в них тоже… Я такие ребусы в семь лет щелкала!

— Кхм, — откашливается Архаров, у него сложное лицо, будто он снова готов распушить хвост и восхвалять себя за дальновидность.

Значит ли это, что она хорошо себя проявила? По крайней мере, все вокруг выглядят впечатленными.

— Грандиозно! — выражает общее мнение Медников.

Это немного нелепо — отец часто писал разные записки потехи ради, за подобные глупости ей прежде получать похвалы не приходилось, и Анна только кивает в ответ.

— Тогда, может, кто-нибудь мне скажет, зачем Курицын готовил убийство в поезде? — возвращает всех на землю Архаров. — И почему труп так нарочито обезображен? Если хотели убрать девицу по-тихому, не проще было ее скинуть в овраг? До весны бы не нашли.

— Я заберу эти книги, — отвечает Анна, — может, там есть ответы.

— Но позвольте, это моя работа, — тут же возражает Началова. — Если вы объясните мне принцип замены, я справлюсь.

Это еще лучше, можно заняться ликографом.

— Александр Дмитриевич, а не пора ли вам к Зарубину? — ласково произносит Прохоров. — Брать эту шайку-лейку целиком?

— И правда, пора. А вы, Григорий Сергеевич, подготовьте покамест шумиху в газетах, да такую, чтобы весь месяц только об этом и кричали на всех перекрестках.

Да уж. На фоне такого скандала история про поднадзорную в полиции, вздумай ее кто вытряхнуть на свет, явно померкнет. Отцы успеют на свою аудиенцию без лишнего шума.

И тут Анна задумывается: а когда, собственно, эта аудиенция была назначена? Или, что важнее, когда Архаров о ней узнал? Повлияло ли это на его решение все-таки забросить невод?

Еще две недели назад он благодарил ее за нежелание становиться его любовницей и просил удержать их обоих от этой связи. А в субботу встретил со вполне определенными намерениями.

Вопрос: что же изменилось за это время? Кроме того, что ее отец вот-вот снова вернет себе императорскую милость?

Вот бы на сей раз она прочитала Архарова верно! Нет ничего хуже, чем нелогичные поступки от разумного человека. А Анна терпеть не может путаниц.

Она едва успевает открыть отцовскую папку с детальным описанием ликографа, как в мастерской появляется Началова.

— Анна Владимировна, я опять запуталась, — едва ли не со слезами жалуется она.

— Идите сюда.

Петя вдруг приходит в движение, расчищает место для гроссбуха на столе Анны, подносит стул, предлагает чаю.

Ого, какие вдруг в мальчишке манеры пробудились!

Но Началова — холодна. Она принимает ухаживания неохотно, старается держаться ближе к Анне. Ей явно неуютно в царстве мужчин, где хорошенькая барышня привлекает к себе слишком много внимания.

— Меня переводят вниз, к вам, — сообщает она печально.

— Куда к нам? — не понимает Анна.

— Да за стену буквально, — досадует Началова. — Мол, я не помещаюсь больше в кладовке у сыщиков. Теперь мое место в кладовке механиков!

Голубев вдруг роняет отвертку, выпрямляется над верстаком, в глазах чуть ли не слезы.

— Моя механическая кунсткамера? — неверяще спрашивает он. — Я годами собирал в ней разные редкости! Что же это теперь… на свалку?

— Бог мой, я обязана это увидеть! — загорается Анна.

Началова протестует, но она безжалостно оставляет ее чаевничать с Петей, а сама следует за старшим механиком.

Они выходят из мастерской, Голубев звенит ключами, открывая дверь дальше по коридору. И вот — они оказываются в просторном помещении, заваленном всяким хламом. Тут и старые инструменты, и поломки, ждущие ремонта, и бытовые сокровища.

— Вот этот регулятор, Анечка, с «Вулкана» семидесятого года, редкая штука, нигде таких не делали… Куда его? — бормочет он. — А вот тут, поглядите-ка, истинномер.

— Что, простите? — изумляется она.

Он достает с полки латунный барабан, от которого, как щупальца, тянутся прорезиненные трубки.

— Потешная штука, — ласково произносит Голубев, — проходил у нас по одному делу. Я, признаться, приобщил его к уликам, но в архив не решился сдать. Всë думал доработать…

— И как же оно мерит истину?

— Вот эта манжета крепится на запястье и реагирует на изменения пульса. Резиновый пояс-пневмограф оборачивается вокруг грудной клетки и считывает глубину дыхания. Ну и мембрана для тембра голоса.

— И почему оно не в допросной? Не работает?

— Сочли ненадежным, — вздыхает Голубев. — Григорий Сергеевич убедил всех, что оно показывает только волнение или испуг допрашиваемого, а никак не правду.

Анна завороженно касается датчиков. Что за изумительный день! Столько всего нового, увлекательного — да она неделями так много диковинок не видала.

— Виктор Степанович, — она умоляюще прижимает руки к груди, — заклинаю вас, дайте мне этот истинномер ненадолго? Обещаю вернуть в целости и сохранности!

— А! — он торжествующе поднимает палец. — И вас разобрало? Я же говорю, удивительные редкости тут спрятаны. Может, попросить Александра Дмитриевича найти для них место? Аж сердце болит, как подумаю, что придется проститься с моей коллекцией.

— Попросите, — убежденно соглашается она и тянет латунный барабан к себе. Тяжелый, ух!

У нее как раз есть превосходная кандидатура, дабы опробовать сие изобретение.