Неисправная Анна 2

Глава 13

Анну будит дневной дежурный Сëма. Деликатно стучит в дверь, едва ее приоткрывает и сообщает из коридора:

— Анна Владимировна, утро! Григорий Сергеевич ждет вас в мастерской.

— Спасибо, — невнятно бормочет она в ответ. Смотрит на роскошные напольные часы: половина десятого. И отчего не подняли раньше?

Голова после пяти часов сна — ясная. Анна находит за кабинетом туалетную комнату, умывается, приглаживает волосы и мокрыми ладонями пытается расправить юбку.

Сойдет как-нибудь, поди, не в люди собирается, а всего лишь на службу.

В мастерской Прохоров вольготно расположился за голубевским столом с блинами и чаем.

— Позавтракаем, Анна Владимировна? — радушно предлагает он.

— С удовольствием, — всë еще немного вяло соглашается она. — А где Виктор Степанович с Петей?

— Переносят кунсткамеру в подвал.

— Как шустро всë у нас происходит.

— И не говорите, Анна Владимировна, не говорите! Ведь вчера еще волчицей на всех глядели, а теперича ужины затеваете!.. Да вы садитесь, а то не ровëн час оборвут нас… В любой момент явятся сотрудники императорской канцелярии, чтобы изъять все материалы по делу богадельни. Вы уж отдайте им гроссбухи без споров.

— Я не настолько отчаянная, чтобы драться за улики, — отмахивается она от столь нелепых предупреждений. — Но, Григорий Сергеевич, миленький, скажите мне, читали ли вы записку, которую я оставила у дежурного?

— Первым делом, — с удовольствием подтверждает он. — Я вам больше скажу, мы уже телеграфировали в Москву, и вашего паровозного слесаря взяли под белы рученьки. Завтра его доставят к нам. Видите? Хоть меня на ужины и не зовут, я тоже кое-чего стою.

— Какое облегчение, — выдыхает Анна. Ее немного царапает мысль о том, знает ли Архаров о ночной вылазке и что будет, когда узнает. По ее мнению, она заслуживает одобрения, но шеф часто демонстрирует иной взгляд на события.

Анна пьет чуть остывший сладкий чай, ест блин — тоже сладкий, с медом. И день наконец вступает в свои права, приобретает очертания, светит в глаза ярким светом из забранных решетками окон.

— А это что? — она указывает на высокую стопку газет на столе.

— А это еще один результат моих стараний, — похваляется Прохоров.

Она аккуратно перебирает издания. «Божьи дети в лапах сатаны», «Школа убийц и воров», «Нечестивая богадельня» — в глазах рябит от кричащих заголовков.

— А вот и вам привет, — он извлекает из вороха еще одну газетенку. — От поклонника нашего отделения, неугомонного писаки Левицкого.

«Преступница в стенах полиции», — читает она, и холод выстреливает ледяными стрелами в руки и ноги. Тело становится чужим, а перед глазами темнеет. Ее качает в сторону, и Прохоров проворно пододвигается ближе. Это отрезвляет: не ловить же ее он собрался!

— Ну-ну, голубушка, — воркует он, — что еще за нервы при вашем характере!

Она не слышит, не понимает его. Тянет газету к себе, строчки прыгают, едва удается разобрать:

'В кулуарах шепчутся, что г-н Аристов пытается вернуть свое положение и урвать крупнейший проект десятилетия.

Но известно ли почтеннейшей публике, что дочь сего гения, Анна Владимировна Аристова, осужденная некогда за дерзкое преступление против общественного порядка и собственности, уже благополучно вернулась из мест не столь отдаленных? И вернулась не куда-нибудь, а прямиком в столицу, под сень шпилей и колоннад.

Но и это не всë! Где же нашла пристанище наша кающаяся, а может, и не очень, особа? Не под крышей родительской, не в монастырской келье (что было бы весьма логично), а в прославленном отделе СТО. Такая вот ирония судьбы — или, быть может, высокая протекция?

Оставим за кулисами щекотливый вопрос, каким образом бывшей преступнице удалось не просто пересечь заставы Петербурга, но и втереться в доверие к людям, призванным ловить ее же собратьев по ремеслу. Сие есть тайна великая. Обратимся лучше к вопросам насущным и тревожным.

Можно ли, спрашивается, искоренить в человеке порочные наклонности, особенно если они подкреплены блестящим техническим умом? Или нам следует ждать новую волну преступлений?'

— Блестящим техническим умом, — веско повторяет Прохоров.

— Порочные наклонности, — слабо возражает она.

— И было бы с чего переживать, чай, вы у нас не кисейная барышня.

— Вы не понимаете! — Анна ловит его за руку, заглядывает в лицо, шепчет горько: — Завтра отец с Дмитрием Осиповичем направляются к императору! А коли он их завернет да статейкой этой вслед помашет? Я же со стыда сгорю!

— А для кого Александр Дмитриевич сейчас рекомендации у Зарубина подписывает? — усмехается Прохоров. — Не волнуйтесь вы так, завтра ваш папенька не с пустыми руками придет, а с хорошей характеристикой вашей персоны. Мы в два счета докажем вашу полезность обществу, даже хоть и перед самим государем. Будет большая удача, если завтра о вас вообще вспомнят. Ставлю на то, что эту статейку никто не заметит за общей какофонией.

— Почему удача? — теряется Анна.

— Ну кто-то же должен доложить государю о ваших успехах на почве сыска, — смеется Прохоров. — О моих вот успехах, чай, и вовсе никогда не доложат.

Тут в дверь стучат, и Прохоров велит отрывисто:

— Всё, всё, соберитесь с духом… Войдите.

Однако это не канцелярия, а всего лишь Началова.

Она замирает на пороге, непонимающе глядит на Анну, прижимающую к груди прохоровскую руку.

— Нет! — с фальшивой скромностью отказывается он, из глаз лучится веселье. — Я не могу связать свою судьбу с вашей, Анна Владимировна!

— Да ну вас, — досадует она и отпускает его. — Ксения Николаевна, чем вам помочь?

— Я пришла забрать приютские гроссбухи.

— Для чего вам такая обуза? — удивляется Прохоров. — Эти гроссбухи, барышни, что бомба в руках. Страшно представить, сколько сиятельных фамилий в них можно найти. Готов поспорить, что они получат пометку «совершенно секретно» и будут храниться в глубочайшей тайне.

— Никакого правосудия? — Анна берет еще один блин. Кажется, ее перестал тревожить цинизм сильных мира сего.

— Ну отчего же… быть на крючке у императорской канцелярии порой хуже каторги.

Тут она готова поспорить, но не решается снова смущать Началову.

— И газетчики не помогут?

— О, они получат пару громких дел, — пожимает плечами Прохоров. — Все будут сыты, Анна Владимировна. Смею предположить, что даже обученные умельцы из приюта будут востребованы. У нашей империи много разных хлопот, которые лучше решить по-тихому.

— Боже, — ежится Началова, — знаете, я даже рада, что мы избавляемся от этих опасных гроссбухов.

— Пожалуй, — Прохоров наливает Анне еще чаю, однако машинистке не предлагает. Это так странно, что даже никаких объяснений в голову не приходит.

— В таком случае вы сами передадите их канцелярии? Моего участия не нужно?

— Справимся как-нибудь, — беззаботно отмахивается он.

Но Началова не успевает покинуть мастерскую. Дверь распахивается широко, грубо, и на пороге появляются трое мужчин.

— Чиновник для особых поручений при собственной Его Императорского Величества канцелярии, статский советник Донцов, — резко представляется тот, что шествует впереди. Это пожилой человек в статском черном мундире с шитьем на воротнике и обшлагах, аксельбантом на плече и при шпаге. — По высочайшему повелению. Вам надлежит незамедлительно передать дела по учреждению Филимоновой.

— Старший сыщик сей конторы Прохоров, — в свою очередь представляется Григорий Сергеевич, образцово вскакивая и щелкая каблуками. — Изволите предъявить предписание?

Анна тоже поднимается и молча отходит к сейфу, готовая по первому требованию открыть его. Началова и вовсе прилипает к стенке, явно взволнованная и немного напуганная суровыми чинами.

Донцов кивает одному из сопровождающих — тому, который похож на писца. Третий визитер — рослый жандарм в коротковатой для него форме.

Прохоров небрежно разглядывает эту троицу, бросает короткий взгляд на предъявленные ему бумаги, говорит ровно:

— Анна Владимировна, потрудитесь взять у Феофана Аристарховича ключ от сейфа. А вы, господа, не желаете ли покамест чаю?

Она секунду медлит, складывая в одно целое: Феофан — жандарм, у которого ключа от сейфа быть не может, — потом коротко роняет:

— Конечно, Григорий Сергеевич.

И одновременно Началова выдыхает:

— Так ведь…

И замолкает, закрыв рот рукой. Глаза у нее — огромные, чуть безумные, полные безмолвного вопроса: что происходит?

Всё приходит в движение в короткое мгновение. Жандарм и писец выхватывают револьверы, а Донцов наступает на Началову, спрашивает грозно:

— Кто есть Феофан?

— Жандарм, — всхлипывает несчастная, не способная противиться страху.

— Тихо, — велит советник. — Не дергайтесь, господин сыщик, а то барышень ваших уложим вглухую.

— Дык я вот он весь, туточки, — безмятежно отвечает Прохоров, — что покойник оцепенелый.

Прохоров ведь даже без оружия, безнадежно понимает Анна, он спустился вниз чаю попить и не собирался отстреливаться.

Однако она еще на что-то надеется:

— Но ключ всë равно надобен.

— Заставите ли вы меня поверить, что никто из вас не справится с сейфом? — усмехается Донцов.

— Открывайте, Анна Владимировна, — спокойно велит Прохоров.

Ладно. В конце концов она с самого начала обещала не драться за улики. Анна достает из кармана ключ — такой есть и у Голубева, и у Пети. Открывает замок, вопросительно переглядывается с Прохоровым. Введешь неверные цифры — и всë внутри уничтожится.

Он едва заметно качает головой.

Ну да, под оружием не забалуешь.

Движения медленные, будто сам воздух сгустился.

Гроссбухи кажутся тяжелыми, а ведь надо еще достать их так, чтобы задеть охранную кнопку на верхней панели.

— Вы же не выйдете отсюда, — ласково замечает Прохоров, пока Анна неуклюже возится с сейфом.

Донцов ему не отвечает, он сосредоточен на другом.

— Книжки на стол, откройте их на середине, — командует он, и она подчиняется, прислушиваясь к тому, что может происходить снаружи. Дежурный Сëма поймал сигнал тревоги, теперь ему надо передать его жандармам. Сколько минут это займет?

А если он отлучился? Отвлекся на телефон? Прошляпил?

И все ли выживут, если начнется перестрелка?

— Прошу, барышня, — писец, не опуская револьвера, свободной рукой достает из кармана короткую толстую колбу с темной жидкостью. Какая-то кислота.

Анна смотрит на нее с истинным ужасом — до судьбы бумаг ей сейчас дела нету, растворятся они или сгорят, пусть. Самой бы уцелеть как-нибудь.

Она принимает колбу осторожно, чтобы не уронить на себя, предлагает негромко:

— Позвольте я сперва хоть окно открою. Вам ведь тоже от ядовитых паров дурно станет.

Началова снова всхлипывает — за несколько шагов видно, какая крупная дрожь ее сотрясает.

— Лейте! — рявкает Донцов.

— Рукавами хоть закройтесь, — тоскливо советует Анна, с опаской прокручивая плотно подогнанную стеклянную пробку. О перчатках, видимо, и просить бесполезно.

Началова резко дергает накладной воротничок на лицо. Прохоров, зараза, только щурится.

Страшно, как же страшно. Одно неверное движение — и руки механика окажутся навеки обожжены. Она старается не думать о том, какую боль причинит даже капля кислоты, не позволяет злобным окрикам Донцова торопить себя. Пусть уж лучше стреляют, чем этакая пытка.

Едкий, сладковатый запах бьет в нос. Анна инстинктивно отстраняется, держа колбу в вытянутой руке.

Именно в эту секунду в мастерской становится совсем темно и тесно от черных мундиров. Гулко грохают выстрелы — в кого, от кого, ничего не понятно. Анна немедленно перестает соображать и глохнет, видит только серебристый росчерк стали сбоку от себя и не успевает понять, что это, откуда, лишь отдергивает руку, спасая ее от удара. Лезвие чиркает по пальцам, а колба падает из пальцев.

Всë, что Анна может, — это опуститься на корточки, она еще соображает, что пары и пули — сверху. Утыкается лицом в колени и закрывает голову руками. Тонко скулит, не слыша себя, и молится, чтобы Прохоров выжил.

Она не знает, сколько проходит времени, прежде чем кто-то поднимает ее за плечи и выводит на улицу. Из глаз течет, в горле першит, а все звуки вокруг доносятся будто сквозь вату.

На несколько минут Анна слепнет, до того яркими ей кажутся день и снег. Кутаясь в чужую шинель, она мечтает снова научиться думать — но пока всë бессвязно, отрывочно.

— Прохоров? — спрашивает она какого-то жандарма, и он указывает ей на старика.

Они на заднем дворе, здесь стоят пар-экипажи, медленно говорит себе Анна. Этот неприятный звук, который кажется далеким, — рыдания Началовой, она сидит прямо на ступеньке.

Прохоров не белый, он серый. Приткнулся на заснеженной скамейке, держится за грудь. Анна бредет к нему, оскальзываясь и пошатываясь.

— Сердце? — спрашивает она, опускаясь с ним рядом.

— Перепугался я, Аня, — отвечает он. Она плохо его слышит, скорее читает по бледным губам.

Она прижимается к нему плечом, и они тихо сидят, глядя на суету вокруг. Носятся туда-сюда жандармы, приходит Зина с горячим чаем, но Анна едва не роняет кружку. Пальцы отчего-то плохо слушаются, да еще и скользкие.

Она разглядывает их — окровавленные.

— Откуда?

— Шпага, — коротко объясняет Прохоров. — Липовый Донцов колбу пытался выбить.

— Ах вот в чем дело, — она равнодушно вытирается снегом. Порезы несильные, а от холода и кровить почти перестают.

Зина поит ее, как маленькую, из своих рук. Горячее льется прямо в желудок, успокаивая горло. Анна быстро моргает, и глухота становится тише.

— В жизни бы не догадалась, что вы напуганы, Григорий Сергеевич, — говорит она громко и отчетливо. — Выглядели спокойно.

— Еще двух душ на своей совести я мог бы уже и не вынести… — устало произносит он. — Если бы вы, Аня, знали, скольких я не сумел спасти…

Она не придумывает, как его утешить, поэтому молчит. Отстраненно наблюдает за тем, как во двор вкатывается один из служебных экипажей и оттуда выходит Архаров. Замирает, оглядывая картину перед собой: рыдающую Началову, измученных Прохорова и Анну рядком на скамейке. Спрашивает:

— Что?

— Ряженые, Саш, — Прохоров как-то собирается даже, руку с груди убирает, выпрямляется, но не встает.

У Анны от этого движения пустеет плечо, и она недовольно ворчит себе под нос.

— Трое, один представился статским советником Донцовым, — коротко излагает старый сыщик. — Документы, мундиры, всë чин по чину. Устроили переполох, тьфу.

Тут Началова срывается со своей ступеньки и стремительной птицей бросается Архарову на грудь.

— Убили! Чуть не убили! — лепечет она жалобно.

Шеф даже покачивается от ее напора, терпит стоически, а взгляд устремлен на Анну с Прохоровым:

— Живы все?

— Кроме преступников, — презрительно кривится сыщик. — Саш, они даже не пытались пробиться — а у них под рукой были и Аня наша, и Началова, да и я без оружия. Прикрыться нами — милое дело. Но нет, они будто сами лезли под пули. Пришли с единственной целью: уничтожить бумаги. Выжить не рассчитывали.

— Уничтожили?

— На один гроссбух кислота попала, Голубев его песком быстро засыпал. А второй целый.

— Анна Владимировна, что с рукой?

Она не сразу откликается, поскольку будто спит наяву, потом встрепыхивается.

Анна Владимировна — это она. Обращаются к ней.

— Пара царапин шпагой, — сообщает, злясь на свою вялость. — Не больно даже.

— Мне всë понятно, — Архаров довольно бесцеремонно передает Началову одному из жандармов и направляется внутрь.

Анна с облегчением снова находит прохоровское плечо и приваливается к нему.

— А вы-то как поняли, что ряженые? Неужто лично настоящему Донцову представлены?

— Откуда, мы разного поля ягоды. Но вот у нашего Семëна Акимовича хранятся особые приметы важных чиновников… Я с утречка успел ознакомиться, когда Сашка велел их встретить. Настоящий Донцов хромать обязан, а липовый ровно ходил, не заваливался…

— Экий вы предусмотрительный, Григорий Сергеевич! — искренне поражается Анна.

— Послужите с мое, тоже бросите людям верить… А вы сегодня молодцом, Аня. С вами приятно иметь дело в сомнительных заварушках.

Она негромко смеется. Так вот как называется ад с кислотой, стрельбой и оружием — сомнительной заварушкой.

— Ох и кутерьма начнется, когда настоящая канцелярия явится, — мрачно добавляет Прохоров. — Как бы погоны не полетели.

— Какие погоны? Чьи? — изумляется она. — Преступники мертвы, гроссбухи сохранены… ну, хотя бы частично.

— Анна Владимировна, суть в том, что наши ряженые гости точно знали, в каких мундирах и в какое время явиться. А значит, будут трясти весь отдел в поисках того, кто эти сведения им любезно сообщил.

— Так, может, это в канцелярии болтун! — от возмущения у нее даже зубы клацают.

— Всë, что я знаю о том учреждении, ясно говорит об одном: они никогда не признают ошибку со своей стороны.

— Господи, — Анна наклоняется, зачерпывает белоснежную шапку пушистого снега и протирает лицо, снова пытаясь обрести ясность ума.

Доигралась в сыщиков.

Ведь ясно как белый день: лучше кандидатуры, чем поднадзорная, канцелярским чинам не найти.