Неисправная Анна 2

Глава 27

— Только тихонечко, — предупреждает их молоденький врач в темном мундире под белым халатом. — Больному совершенно нельзя волноваться. Острый припадок миновал, но сердце у него никуда не годится.

Анна подавленно кивает и осторожно входит в палату при Спасском полицейском управлении. Здесь всего несколько коек, на одной из них крепко дрыхнет пожилой дядька с перемотанной головой, а на другой лежит серый, изможденный Прохоров, такой слабый, что у нее тоже сердце никуда не годится — обрывается и падает вниз, к желудку.

— Григорий Сергеевич, да как же так, — растерянно говорит Бардасов.

Старый сыщик едва поднимает тяжелые веки и тут же их опускает. Его лицо искажается в злой гримасе.

— Как же невовремя я свалился, — шепчет он еле-еле. — Подвел Сашку…

Пронзительно пахнет сердечными каплями и камфорой. Анна гадает: подвел — это значит: не спас? Или подвел — это значит оставил без присмотру? Но она не осмеливается уточнять. Только пожимает вялую руку:

— Ничего, всё обойдется.

Анна понятия не имеет — обойдется ли. Прохоров должен был прикрывать Архарова, но ведь не в одиночку же? Там наверняка остались жандармы и какие-нибудь филеры, да шеф тоже не лыком шит, а все одно — тревожно и страшно.

Она садится на грубо сколоченный табурет у постели больного и бездумно смотрит на безликие стены, где одинокая икона соседствует с портретом государя.

Григорий Сергеевич, так часто бивший ее в самые глубокие раны, не стал для нее родным и любимым. Но он стал кем-то куда важнее: своим человеком. Тем, с кем они делили опасность и тем, кто в итоге принял ее, вместе с прошлым и настоящим.

Она ничего не говорит и ничего не спрашивает, чтобы ненароком не вызвать нового приступа. Только жалеет, что так и не научилась молиться, как будто самое время.

Бардасов негромко переговаривается с доктором — доносятся лишь обрывки: «абсолютный покой», «постельный режим», «горчичники на грудь, грелки, диета»…

— Зина вас мигом поставит на ноги, — успокаивающе шепчет она. — Вот увидите, она мигом примчится, как только узнает.

Теперь Анна корит себя, что сама не додумалась сообщить подруге о произошедшем. Но они с Бардасовым так испугались, так спешили…

Впрочем, новости в отделе СТО разлетаются быстро.

При упоминании Зины слабая улыбка касается бледных губ.

— Вот еще, — шепчет Прохоров. — Будет мной командовать… ей только дай волю.

И правда, Зина появляется быстро, с голубевским саквояжем в руках, тем самым, с которым Анна ездила в Москву.

— Я переезжаю к Григорию Сергеевичу, — заявляет она с порога. — А из буфета пусть хоть увольняют! И нечего изображать из себя умирающего, — набрасывается она на Прохорова. — Ишь! Придумали тоже! Отчего тут так душно? Где свежий воздух? — и она игнорирует возмущенного доктора, открывает окно. — Когда можно будет увести пациента из вашего тоскливого учреждения?

— Да хоть сейчас, — молоденький врач явно горит желанием избавиться от пациента, вокруг которого столько людей хлопочут. — Только не трясите по дороге. А дома — сразу в постель.

— Сразу, сразу, — соглашается Зина. — А вы думали, мы танцевать поедем? Нуте-с, где там ваши бумажки с назначением? Андрей Васильевич, голубчик, сбегайте пока в аптеку за углом, да купите все необходимое.

И Бардасов тоже подчиняется этой кипучей энергии, молча принимает рецепты, торопится за лекарствами.

Анна склоняется и целует Прохорова в щеку:

— Выздоравливайте, Григорий Сергеевич. И не волнуйтесь о своем Сашке, его ведь вы всему научили.

Кто бы еще ее саму в этом убедил. Хуже нет, чем терзаться неизвестностью и не знать, у кого раздобыть хоть крупицы информации. Жандармы, которые привезли Прохорова, давно уже умчались, и не догонишь.

Остается только терпеливо ждать, когда что-то прояснится.

Втроем с Зиной и Бардасовым они помогают пациенту добраться до дома — обложив старика подушками и сто раз предупредив извозчика, чтобы вез пассажиров бережно.

Анне уже доводилось бывать в прохоровской квартире, в тот вечер, когда из нее лепили эксцентричную вдовушку. С тех пор мало что изменилось в неуютных, чисто прибранных комнатах. Они укладывают хозяина в постель, и оттого, что он едва-едва перебирает ногами, начинает казаться, что надежды на улучшение нет.

Но Зине все равно, Зину не пронять. Она вдумчиво читает назначения, хмурится, вносит какие-то исправления и решительно выставляет их с Бардасовым вон, чтобы не путались под ногами.

Идти ей некуда, но Анна все равно возвращается в контору, несмотря на то, что уже вечер.

Ночной дежурный на вопрос об Архарове лишь глазами лупает:

— Анна Владимировна, я только-только смену принял, не могу знать, появлялся шеф или нет!

Она поднимается наверх, но все двери закрыты. Анна стоит несколько минут в пустом коридоре, а потом собирается с остатками трезвомыслия и служебным пар-экипажем возвращается домой. И даже филера Василия нет, вместо него — угрюмый и точно такой же, совершенно безликий тип, который отказывается отвечать на вопросы.

Без Зины квартира на Свечном переулке кажется пустой. Голубев рассеян и молчалив, погружен в какие-то невеселые думы.

— Григорий Сергеевич непременно поднимется, — заверяет их обоих Анна. Тишина расстраивает ее еще сильнее, хочется любой, пусть и бесполезной человеческой речи.

Их скудный ужин — похлебка из ближайшего трактира — давно остыл, а оба так сидят за полными тарелками, каждый переживая о своем.

— Поднимется, Анечка, — соглашается Голубев. — Да только дело ведь не только в Григории Сергеевиче… Кто знает, когда и я так свалюсь, стану к службе негодным…

— Прохоров вернется, — пугается Анна. Она еще не успела представить себе конторские будни без старшего сыщика. Кто же будет придумывать отчаянные комбинации и наставлять неопытных новичков? — А на себя вы и вовсе наговариваете, Виктор Степанович. Не переживайте заранее, вот освободится ваш Васька, может, вы и сами не захотите служить до старости.

— Мой Васька, — у Голубева скорбно опускаются плечи. — Мой Васька мог бы и к весне на свободе быть… Государь к рождеству готовит милостивый манифест. Я прошение на высочайшее имя уже накатал, да ведь ты и сама знаешь, как оно все устроено. Тюремному смотрителю заплати, секретарю столоначальника тоже, канцелярскому служителю, прокурору, советнику — всем на лапу подай, чтобы из списков не вычеркнули ненароком.

— Бог мой, — Анна потрясенно вскакивает, готовая немедленно куда-то бежать и что-то делать. Потом вспоминает, какой час, и снова падает на стул. — Сколько же вам не хватает, Виктор Степанович?

— Сто рублей у меня еще твои припрятаны, — приводит он свою математику, — я их на черный день отложил. Вы с Зиной девки молодые, мало что и как у вас повернется. Двести я сам накопил… Стало быть, надобно еще рублей триста-четыреста, не меньше. Я уж весь дом обошел, присмотрел, что можно на барахолку снесть… Да только времени-то совсем впритык осталось.

— Что же вы молчали-то! — в сердцах набрасывается на него Анна. Сговорились они, что ли, все, выворачивать ее наизнанку? — У меня же восемьсот рублей в облигациях под матрасом лежат!

— Аня, — пытается возразить он, — да ведь Ваське и сидеть-то осталось еще два года всего…

— Всего! — кричит она, уже на бегу. — Шутите, что ли? Из-за бумажек дурацких собираетесь и дальше страдать? Я и отцу завтра же напишу, он кого хочешь расшевелит… Пусть попробуют вашего Ваську подвинуть только!

Она возвращается на кухню с векселями.

— На предъявителя, Виктор Степанович. Вот с утречка и отдайте купоны банку. Как вы только догадались втихомолку такое переживать! Ни стыда у вас нет, ни совести!

С той минуты, как посыльный Митька ворвался в кабинет сыщиков с криком «беда», она только то и делала, что загоняла внутрь все свои чувства. И теперь ругается с упоительным вдохновением.

— Анечка, я верну, — бормочет Голубев.

— Сына верните, — спохватывается она, снижает громкость. — И всего-то ведь греха на нем, что один поддельный вексель… Помилуют, Виктор Степанович, как пить дать помилуют!

И так ей хочется в это поверить — хоть что-то хорошее непременно должно с ними случиться, — что она и сама едва не плачет.

Ночь проходит в полубреду: все свернулось в один клубок, ни повернуться, ни забыться. Когда Анна все же встает, за окнами еще темень. Голубев уже одет, он сидит в гостиной — напряженный, натянутый — и внимательно следит за тем, как медленно двигаются стрелки на часах.

— Заглянем к Григорию Сергеевичу по дороге на службу? — тут же предлагает он, стоит ей только появиться.

— Да какая вам сегодня служба, — сердится она. — Сначала в банк, потом в Литовский замок.

— Но я никогда еще не опаздывал в мастерскую, — робко возражает механик.

— Ничего, почин будет…

Да и у кого несчастному отпрашиваться? Прохоров лежит, а Архаров… бог знает, где он и что с ним.

Разве можно чувствовать себя такой уставшей, едва встав с кровати?

Стоит им выйти на улицу, как на них налетает мальчишка-посыльный с запиской от Зины.

«Григорий Сергеевич еще очень слаб, но ночью спал. Авось оклемается. Не приезжайте и в двери не колотите. Я вечером еще напишу, нам пока суета ни к чему. Хватит и Александра Дмитриевича, который как явился под утро, так и сидит до сих пор у постели с видом побитой собаки, — исправно докладывает добрейшая Зина. — Лучше бы куры на бульон принес, все больше пользы».

Анна передает записку Голубеву, и дышит-дышит-дышит морозным воздухом, таким сладким, таким чудесным, что глаза у нее начинают слипаться.

Они все-таки едут в контору, потому что банки еще закрыты, и в пар-экипаже она немедленно засыпает.

Анна не уверена, что ей можно и дальше участвовать в расследовании Медникова — ведь основную свою задачу, найти связь между Раевским и убийством, она выполнила. Это надобно обсудить с шефом, и она ждет совещания с легким страхом: а ну как ее погонят теперь из сыщиков?

Да, думать о Раевском все еще больно, она сразу начинает ощущать себя беззащитной и глупой, но не думать — еще хуже. Последние сутки показали, что тяжелее всего ей дается неизвестность, поэтому она настроена решительно. Если понадобится умолять — она станет умолять, но разберет это дело по косточкам и вникнет во все детали.

Голубев все же отпрашивается и уезжает по своим делам, а Архаров все никак не соберет их всех. То, что он уже прибыл, Анне известно доподлинно, она успела разглядеть его спину, когда в очередной раз выглядывала в холл.

Спина выглядела прямой.

Дежурный Сема всех зовет только ближе к обеду, и на лестнице они с Петей едва успевают прыснуть в разные стороны, уступая дорогу пунцовому канцеляристу Донцову.

Кажется, надутому чину не пришлись по душе ни газетная статья, в которой Левицкий поведал о нападении на полицейский отдел, ни прохорово-архаровская самодеятельность с Ширмохой. Он ведь надеялся использовать гроссбухи по своему усмотрению и вряд ли ожидал, что какой-то сыщик начнет путаться под ногами.

Шеф ждет их за своим столом, и вид у него самый обыкновенный, ни синяков, ни других ран. Только под глазами темнота, да складки вокруг губ поглубже.

— Вы все знаете, что Григорий Сергеевич приболел, — встречает он их, спокойный и закрытый, как и всегда. — Я навещал его утром, и смею всех заверить, что он получает надлежащий уход. Мы, конечно, верим в самое лучшее, но в ближайшие месяцы нам придется справляться без него. Андрей Васильевич, вы ведь пока побудете за старшего?

— Я-то побуду, но нам бы еще сыщиков, Александр Дмитриевич, — вздыхает Бардасов.

— Надо — найдем. А пока спешу сообщить вам еще одну новость: я идиот, дамы и господа, — заявляет Архаров со слабой улыбкой. — Вот нам всем урок, никогда не верьте глазам своим. Таинственным Ширмохой оказалась никто иная, как взбалмошная госпожа Филимонова, о которой никто и помыслить не мог. Уж очень надежную она себе создала репутацию: беззаботной дурочки, которую ничего, кроме балов и развлечений не интересует. Все началось еще с ее батюшки, и юная наследница крепко перехватила управление преступным синдикатом в свои цепкие руки. Оттого и был ей предан Гаврила-барин, что там много разных чувств было замешано. Любовь убивает.

Экая назидательность!

Анна глубже ввинчивается в диван, за Петину спину, и отчаянно надеется, что не заснет снова. Под тихий голос Архарова, поди, сон выйдет особенно крепким.

Она напоминает самой себе пустой мешок, из которого вытряхнули все содержимое. Осталась одна оболочка.

— Что же вчера случилось? — спрашивает Бардасов. — Кажется, по замыслу Григория Сергеевича вас должны были похитить?

— Похитили, как миленькие, — едва сдерживает зевок Архаров. — Сначала я обнаружил за собой слежку и честно привел ее в заранее выбранный подвал. После того, как люди Филимоновой не нашли там Гаврилы-барина, они разделились. Несколько человек помчалось за новыми распоряжениями, там интересная, многоступенчатая система связи, я вам потом подробно распишу, таким штукам не стыдно учиться даже у преступников… Я старательно гулял, пока мои филеры носились за филимоновскими сошками, бедняги, с ног сбились. Похитили меня только ближе к вечеру, я уж и разуверился. Если честно, на появление самой Филимоновой было мало надежды, нашей целью было обнаружить как можно больше ее людей. Но все же любопытство ее подвело, и она явилась познакомиться лично… Всё грозилась пристрелить меня, если я не выдам ей подельника. Я даже удивился, спросил напрямик: что же вы, милая, сначала на смерть человека отправили, а теперь всяким сказкам в газетах верите?.. Ну а дальше можете себе сами вообразить, жандармы, аресты. Императорская канцелярия рвет и мечет, поскольку надеялась использовать Ширмоху в своих интересах…

— Они вообще ничем не гнушаются? — наивно спрашивает Медников.

Архаров усмехается.

— Служение отчизне порой приобретает удивительные формы, — пожимает он плечами. — Ну да бог с ними! У вас-то тут что творится? Я несколько запустил дела, пока изображал из себя пленника.

Медников косится на Анну и говорит неуверенно:

— Александр Дмитриевич, позвольте нам доложить по Вересковой отдельно. Там есть некие… кхм… нюансы.

— Конечно, — ровно произносит шеф. — Нюансы.

И смотрит прямиком на Анну.

— Однако разумно ли позволять Анне Владимировне участвовать в этом расследовании? — вдруг сладкоречиво заговаривает Началова. — Я прогнала портрет, который мы вчера составили с банкиршей Липиной, через систему. Это некий Иван Раевский, более восьми лет назад он был осужден с Анной Владимировной по одному делу. И, как явственно следует из газетных статей того времени, был ее любовником. Боюсь, что хороший адвокат, да хоть мой дядюшка, развалит это дело в суде, ведь ее личная заинтересованность не вызывает сомнений.

Петя дергается, оглядывается на Анну, его глаза совершенно как плошки. Бардасов покашливает. Медников буквально каменеет.

Архаров остается безмятежным. Если не знать выражения его лица, лучше чем собственного, можно и не заметить, как перетекает в черное серость его глаз.