Неисправная Анна 2

Глава 40

— Мне не понравился этот день, — говорит Анна, глядя на стрелку часов, слишком медленно подбирающуюся к полуночи.

— Пожалуй, — задумчиво соглашается Архаров, — по большей части он был довольно бестолковым. Но как по мне, завершился превосходно.

Она фыркает и подтягивается повыше, чтобы лучше видеть его. Спальня всë еще ярко освещена, поскольку они так и не убавили свет.

Сколько лиц у архаровского спокойствия? Сейчас его черты кажутся мягче, нежнее, и первые, пока еще совсем тонкие морщины — незаметнее. Во время совещаний эта невозмутимость выглядит суше и резче. А когда начинаются сложные переговоры, где Архаров рискует всем, его лицо приобретает неподвижность едва не мраморную.

Все эти почти незаметные изменения кажутся ей личными сокровищами — отгаданными загадками, которые впору заносить в журнал наблюдений. Но доверить такое бумаге слишком глупо, поэтому Анна хранит их в себе.

Он не спрашивает о Раевском — пожалуй, никогда и не спросит. А ей больше не хочется возвращаться к тому человеку ни мыслями, ни словами. Наверное, Медников доложил, как прошла их встреча, а может, и нет, но вот-вот стрелка достигнет заветного деления, и всë останется во вчера.

— Знаешь, о чем я невероятно жалею? — говорит Архаров, улыбаясь. — О том, что не видел, как Владимир Петрович уговаривал тебя выйти за меня. Должно быть, это была битва титанов.

Теперь ей это больше не кажется жестокой насмешкой — пожалуй, она тоже готова рассматривать происходящее как некий казус.

— Будто ты не знаешь, каков мой отец, — она тоже улыбается, очерчивая пальцем изгибы его бровей. — «Почему бы тебе не выйти за Архарова, ведь однажды он станет генералом. А коли заупрямится, то не беда. Ты ведь дочь своей матери, соблазни его как-нибудь», — передразнивает она.

— Что? — он встревоженно хмурится, и Анна старательно разглаживает его брови обратно.

— Что? Полагаешь, я не гожусь в соблазнительницы?

— Владимир Петрович видит меня генералом? Тогда ему лучше не знать о том, что сегодня я отказал штабистам.

— Как это? — от изумления Анна сползает с него, садится рядом, перетягивая на себя одеяло.

Архаров тоже поднимается, опирается на изголовье и не пытается даже прикрыться.

— Когда ты вообще с ними связался? — допытывается она. — Ты же обещал Вельскому — осторожненько!

— Я очень осторожненько приехал на Дворцовую площадь и также осторожненько попросил о встрече штаб-офицера по особым поручениям. Как ни странно, он меня принял тут же, а стоило мне перешагнуть порог, как заявил буквально следующее: «Ну надо же, Александр Дмитриевич, а мы-то вас ждали только к концу недели».

Анна понимает, что слушает его открыв рот, как маленькая девочка, и закрывает его.

— Подожди, разве Генштаб не ловит шпионов? Зачем им секретарь в гробу? Почему они ждали тебя?

— Как я понял, Донцов начал продавать сведения из гроссбухов, — поясняет Архаров. — Там вся канцелярия насквозь прогнила. Пока его секретарь якшался с душегубами, штабисты и ухом не вели, потому как им такая возня побоку. Приглядывали вполглаза для порядка, но так, без особого интереса. А вот как Донцов начал приторговывать секретиками из гроссбухов… Это же милое дело: завербовать банкира Эн, который заказывал из приюта невинных девиц, или графиню Вэ, которая наняла убийцу для опостылевшего мужа…

— Бог мой, целая сеть агентуры выходит, — усмехается Анна. — Порой смотришь на наш город — и он выглядит таким обыкновенным, таким скучным. А ведь за его туманами и метелями скрывается столько человеческих судеб, разных интриг и скрытых противостояний, что никогда не устанешь всë это рассматривать.

Архаров глядит на нее заинтересованно — пожалуй, это одна из самых философских речей Анны после ее возвращения, целует ее колено и продолжает:

— Также я не знаю, отчего они просто не задержали Донцова. Может, не все его связи вскрыли и решили посмотреть, к кому он побежит, коли испугается.

— А ты здесь при чем, Саша? Для чего понадобилась та записка в гробу — «Александру Дмитриевичу с поклоном»?

— Я, собственно, об этом первым делом и спросил штаб-офицера, потому как дела Императорской канцелярии меня мало волнуют. А он мне ответил: мол, знатно я приют разворошил, они впечатлились. А еще им интересно стало, как быстро я обнаружу следы Генштаба, если привлечь мое внимание. Я объяснил, что сам бы — черт его знает, когда обнаружил, но вот мой гениальный механик Аристова просто не в состоянии пройти мимо сложного замка. А штаб-офицер мне ответил, что умение подбирать правильных людей — это навык, который в их ведомстве очень ценится. Ну и предложили, стало быть, перейти к ним на службу.

— Это они тебе так место предлагали? — изумляется Анна. — С помощью покойника в гробу? Вроде как испытание на то, годишься ли ты для Генштаба?

— Выходит, что так.

— И штабистам можно убивать людей? Ведь секретаря кто-то угробил.

— Нельзя, — вздыхает он. — По крайней мере, намеренно, а вот при задержании — что угодно случается. Да и потом, секретаря могли пристрелить преступники, с которыми он был повязан, мог и сам Донцов, почуяв неладное и начав заметать следы… Это, к слову, моя любимая версия: представь, что ты убила человека, а тебе присылают его тело в твою собственную гостиную… Но полагаю, правды мы никогда не узнаем. Я и так сунул нос дальше, чем следовало бы.

— Они тебя ждали, и ты пришел, — напоминает Анна. — Значит, ты сунул нос ровно на ту длину, на которую тебе позволили. Саш, как ты вообще устоял от предложения перейти на Дворцовую?

— Потому что наши душегубы мне всех милей и дороже, — объясняет он с необычайной серьезностью. — Я ведь тебе уже говорил однажды, что с юности мечтал о правосудии. Но, боюсь, мое видение собственного будущего серьезно расходится с представлениями Владимира Петровича.

— Что же ты будешь делать? — спрашивает она с любопытством.

— Лавировать, как обычно, — беззаботно пожимает плечами он. — Ань, мы с твоим отцом знакомы вот уже почти девять лет и прошли вместе долгий путь. Смею думать, что мы знаем друг друга как облупленных. Так что тебе не нужно переживать о том, чего он ждет от меня или как я смогу с ним поладить.

— Я и не думала переживать, — она наклоняется над ним так низко, что вокруг становится темнее от накрывших их обоих волос. — Ты умеешь за себя постоять, да и отец не промах. Генералом или нет, а я все равно намерена оставить тебя себе на веки вечные.

Эта мысль не оставляет ее несколько дней подряд — о том, что самым важным шагом навстречу Архарову станет выйти за него до принятия реформы о семейном праве. Доверие, на которое она сама по себе не способна, но вместе с ним — может быть.

Однако в субботу совсем другие идеи вытесняют все остальное.

Вместе с инженером Мельниковым они еще раз разбирают коробчонку из кармана неизвестного покойника.

— Катушка, пластины, контакты… Искровой прерыватель, — бормочет он. — Господи помилуй, Аня, вы понимаете, что это такое? Искровой передатчик! Вы его с батареей пробовали?

— Телефон трещал на всю контору.

— Так, — он оживляется, глаза блестят. — Искра дает электромагнитные колебания… Постойте-ка…

Мельников роется в ящиках, достает медное кольцо — ровное, с маленьким зазором. Протягивает Анне.

— Станьте у окна. Крутите колесико, а я отойду. И смотрите на зазор.

Она делает, как велено. Мельников отходит шагов на десять, держит кольцо перед собой. Анна крутит — и в промежутке кольца проскакивает слабая, но отчетливая искра.

— Есть! — кричит он. — Вы ведь понимаете, Аня? Если волны бьют на десять саженей — это уже вполне себе прибор. Откуда он у вас, говорите?

— Из кармана мертвеца, — объясняет она.

— Мародерствовали?

— Господь с вами, патологоанатом наш, Наум Матвеевич передал.

— Поблагодарите его от меня!

— Стало быть, если есть передатчик…

— Должен быть и приемник, — заканчивает он. — Потому как передатчик без приемника — как валенок без калоши.

— Павел Иванович, нам нужно сделать такой приемник, — твердо говорит она.

— Да уж само собой, — он как будто даже оскорблен. — А отойдите-ка еще на несколько шагов. Крутите, крутите!

До обеда они кружат по его мастерской, проверяя расстояния, потом погружаются в расчеты, потом в чертежи, потом Анна пишет отцу, что не приедет к нему в воскресенье, потому как у нее совершенно нет времени. Напрасно она думает, что после пятничного подписания контракта и пышного торжества Аристову пока не до дочери. Он тут же присылает ответ с требованием объясниться, чем это она так занята.

В воскресенье утром отец влетает в мастерскую Мельникова, сходу вникает во все их открытия, тут же нещадно перечеркивает половину чертежей и расчетов и берется за карандаш сам.

Они с Мельниковым спорят едва не до хрипоты, ведь Павел Иванович считает себя в этой области весьма компетентным, однако и Аристов не сдается, и только Анна тихонько собирает их наброски в одно целое, ловко цепляя удачные находки и одного, и другого. Так что к обеду они берутся за паяльники и отвертки.

— Надо же, как давно я не держал в руках инструмента! — отец вертит в руках плоскогубцы. — Всë бумажки да бумажки, будь они трижды прокляты.

— А вы приходите почаще, — советует ему Мельников, — у меня всегда работы непочатый край.

— Да я уж лучше буду на своих заводах гайки крутить…

Анна только глаза закатывает.

Что Анна особо ценит в Голубеве — его умение не задавать лишних вопросов. С тех пор как филер Василий таскается за ней не скрываясь, старый механик вполне успешно делает вид, что его вовсе не удивляет такое положение дел.

— Скоро Рождество, Вася, — говорит она утром понедельника, когда они втроем едут в контору.

— Я заметил, Анна Владимировна, — иронично отвечает он.

— У меня для вас есть подарок.

Он смотрит недоверчиво, даже немного испуганно.

— Может, не стоит, — пытается увильнуть бедолага.

Анна торжественно достает из кармана две не слишком изящные коробочки:

— Это пока опытный образец, потом будет лучше. Смотрите, одна такая коробочка может быть у вас, а вторая — у другого филера. Крутите колесико один раз на приемнике — передатчик пищит один раз. Два раза — два, три раза — три. Например, вы условились, что однократный сигнал означает: всë хорошо, не нужно меня спасать. Двойное пищание: помогите, помогите, убивают, убивают. Тройное: вот бы сейчас кислых щей.

Василий проворно забирает у нее обе коробки.

— И на каком расстоянии они пищат? — деловито уточняет он.

— Не больше ста метров.

— Это сколько?

— Сорок шесть саженей.

— Как это работает? — любопытствует Голубев.

— Я вам потом всë подробно распишу, — обещает Анна.

Филера Василия такие мелочи не интересуют. Он увлеченно крутит колесико, слушает писк, а потом уточняет:

— А можно чтобы не пищало, а дрожало? А то какая уж тут конспирация, коли у тебя карман звенит.

— Какой вы хваткий тип, — восхищается она.

Анна пишет очень длинный отчет — о покойнике, передатчике, даже не ленится лично съездить к Озерову, поздравить старика с праздниками и забрать справку о вскрытии господина, так удачно погибшего под пар-экипажем.

Больше всего ее интересует, кто же придумал такую замечательную штуку и как на него выйти. Она планирует подсунуть свои отчеты Архарову, чтобы тот, в свою очередь, подсунул их штабистам. А ну как иностранные державы балуются.

— Да ну, — говорит Петя, глядя на ее страдания, — ваша коробчонка собрана из самых дешевых железок, такие на толкучке по весу продают. Вы посмотрите на катушку только — это проволоку уже много раз наматывали и разматывали. Не похоже на серьезных людей, а будто мальчишки баловались.

— Мальчишки баловались, — повторяет Анна завороженно, а потом подхватывается и несется к дешевому доходному дому на Вязкой, где обитает талантливый студент Егор Быков.

Он, как ни странно, дома средь бела дня, видит Анну и меняется лице.

— Ну что опять? — спрашивает страдальчески. — Я больше никаких резонаторов не сочинял!

— А вот такую штуку? — она показывает ему коробчонку.

Он бледнеет.

— Анна Владимировна, так это ведь только потехи ради! Так-то мы сами все экзамены сдаем, но иногда просто не успеваешь выучить…

— Вы создали этот прибор, чтобы подсказывать друг другу ответы? — не верит она.

— Да только он пищит больно громко, — отмахивается Быков, — совершенно ни на что не годен. И потом, у нас вообще передатчик старый хрен Прехтель отобрал, да и сгинул вовсе. Запил, небось, это самое обычное дело.

— Человек, у которого был сей прибор, погиб.

— Как? — совершенно пугается студент. — Неужели и с помощью этой приблуды человека убили? Вот люди!

— Нет-нет, случайно, ваша коробчонка в этот раз вовсе не при чем. Прехтель — это преподаватель?

— Сторож. Его жена три года назад выставила, вот он и прикладывается к бутылке. Прикладывался… Да что с ним случилось-то?

— Газеты читать надо, — наставительно отвечает она. — Публиковали ведь снимок, опознать просили… Всем некогда на ничейных покойников любоваться…

— А я-то что!

— Егор, — она спохватывается, что ворчит совершенно на голубевский манер и пытается быть дружелюбнее: — вы же к Аристову на завод целитесь?

— И спасибо вам за рекомендации, уже тружусь там в свободное время.

— А в полиции вы служить не ходите?

— Вот уж увольте! — возмущается Быков, будто она ему что-то несусветное предложила.

А жаль. Анна бы тоже сцапала такого вот воробушка, но хоть отцу от него выйдет толк. Надо проследить, чтобы мальчишку оценили по достоинству.

Утром в сочельник они трое — Анна, Голубев и Зина — в шесть утра мерзнут у типографии в ожидании «Правительственного вестника». Уличные мальчишки, торгующие газетами, смотрят на них подозрительно.

Когда наконец рабочие открывают двери, то их шайка действует слаженно: Зина оттесняет мальчишек, Анна протягивает деньги, Голубев выхватывает еще теплый экземпляр.

Можно было, конечно, продержаться лишних несколько минут без этакого безобразия и купить газету со всем достоинством, но у Анны сердце изнылось. Всю ночь напролет она слушала, как скрипят половицы в соседней комнате, и каждая секунда ей теперь кажется вечностью.

Они отходят в сторону и скользят глазами по довольно длинному милостивому списку, благо буква «Г» — одна их первых в алфавите.

А потом долго стоят, неуклюже обнявшись и слегка покачиваясь на ледяном ветру.

Рождественский ужин у Зины, вернее, у Прохорова, наполнен интригой: всем не терпится попробовать гуся, фаршированными карасями.

Бардасов приходит с женой — пышной матроной, одетой ярко и весело. Медников — с сухонькой старушкой, у которой снимает угол. Петя приводит с собой брата Панкрата Алексеевича. Архаров приносит мешок пестрых конфет.

— Наши у вашего ужинают, — докладывает он Анне на ухо, — папенька передавал кланяться и изволил ругаться, что нас носит черте где, а не за семейным столом.

— Так уж и за семейным, — хмыкает она.

Маменька, стало быть, поклонами не разбрасывается, и ее легко понять. Кому захочется, чтобы любимый младший сын женился на каторжанке.

Видимо, судьба у Анны такая — не ладить с матерями.

В столовой царит шумная разноголосица, Прохоров в нарядном, праздничном сюртуке восседает во главе стола и смотрит на гостей с одобрением. Он уже не бледен, а вовсе даже румян, и Анна надеется, что старый сыщик скоро вернется в контору. Ведь там теперь и калач, и пятак, и Медников все еще не уверен в себе, да и сама она нуждается в мудром советчике. И только бывший филер Лукерья Ивановна кажется ценным алмазом, не нуждающимся в огранке. А еще, — Анна и Петя уже заметили это и обсудили, — больно уж часто Голубев стал заглядывать в соседний кабинет по всякому пустяковому делу.

— Это сколько же карасей вы, Зина почистили? — интересуется госпожа Бардасова. — Уж больно они костлявы, пальцев не напасешься.

— А чего же мне еще было делать, — отвечает она добродушно, — коли места себе не найти.

Голубев покашливает и рассеянно протирает очки. Он совсем пропал в каких-то облаках и будто не всегда понимает, что вокруг происходит.

— Так что же, — живо интересуется Прохоров, — когда теперь Василий дома будет?

— Сказывают, уже на Крещение, — отвечает Голубев.

— Я уже переехала и прибрала Васькину комнату, — сообщает Анна. Она очень гордится тем, что смогла самостоятельно постирать занавески и помыть пол.

— Переехала, — ябедничает Голубев, — это громко сказано! Из имущества Анны Владимировны — одна кровать да баул с вещами! Мыслимо ли дело молодой девицы так жить.

— Ящик инструментов еще, — смеется Анна, которая еще не успела разложиться в новой квартире и мечтает побыстрее в нее вернуться, чтобы по-настоящему вступить в новые владения.

Архаров посылает через стол вопросительный взгляд, и она только совсем легко дергает плечом. Напрашиваешься в гости? Приходи, голубчик, будешь всю ночь шкафы двигать.

Зина чему-то улыбается, поймав их переглядки, а потом отправляется на кухню за главным блюдом вечера.

Гусь шикарен: большой, толстый, в золотистой корочке. Анна нетерпеливо ждет, когда ей достанется ее кусочек, когда в дверь колотят.

— Ну конечно же, — хмыкает Прохоров, отправляясь открывать, — как без этого!

— Без чего? — спрашивает Анна у Голубева.

Механик только вздыхает и заворачивает пирожок в салфетку, как будто собирается прихватить его с собой.

— Здрасти, здрасти, — в столовую заглядывает Феофан, сглатывает, увидев стол и принимает из рук Зины тарелку с едой, — Юрий Анатольевич, ваша очередь. В казино «Элизиум» крупье-автоматон выстрелил в графа Данилевского. Чуть не убил насмерть.

— Как выстрелил? Чем выстрелил? — Архаров уже на ногах, кладет руку на плечо Медникова, удерживая того на стуле.

— А он прям в Данилевского целился? — уточняет Анна. — Разве автоматоны могут отличить одного человека от другого?

Голубев тоже пытается встать, но она хватает его за локоть. Смотрит умоляюще.

— Ну тогда держите, — он протягивает ей завернутый в салфетку пирожок. — Ночь вам предстоит длинная.

Анна бросает последний, прощальный взгляд на гуся и торопится вслед за шефом. Стреляющие автоматоны! Боже, какая интрига!

Конец книги.