Неисправная Анна 2

Глава 12

Однако покинуть контору они не успевают — в холле их перехватывает Медников.

— Александр Дмитриевич, какое счастье, что я успел вас застать, — он бросается шефу буквально наперерез.

Лицо у Архаров кислеет.

— Уверены в этом, Юрий Анатольевич? — холодно спрашивает он.

Но взбудораженный сыщик его интонаций не ловит.

— Я ведь нашел!

И Медников размахивает какими-то бумагами.

— Это по делу Курицына? — вклинивается Анна и очень сожалеет в эту минуту о том, что сыщики не спешат делиться с механиками своими открытиями. Уж они-то наверняка знают куда больше!

Обычно ее подобное положение дел нисколько не задевает, у каждого своя работа, но Курицын цепляет по-живому, остро.

Нет, она не чувствует своего родства с ним — скорее, несчастный выступает воплощением злого рока. Человек ведь совершенно не предполагал, как трагично сложится его судьба, когда претендовал на место учителя танцев.

Можно ли сопротивляться безжалостному натиску несчастий, или куда разумнее подчиниться стихии и надеяться на чудо?

— По нему, родимому, — кивает Медников и с таким нетерпением смотрит на Архарова, что сразу понятно: он нарыл нечто важное. Ответит ли на вопросы Анны или уединится с Архаровым в кабинетах? Нет, тут лучше наверняка.

— Юрий Анатольевич, — медово тянет она. — А вы поди проголодались? Мне удалось заманить Александра Дмитриевича к нам на ужин, так не изволите ли составить компанию?

Глаза у Архарова чуть темнеют, да и только.

— Я отправлю Митьку с запиской к отцу, — бросает он и отходит.

А вот Медников растерян, но еще и совсем по-детски растроган.

— Правда, Анна Владимировна? — лепечет он. — Я, конечно, сочту за честь… Знали бы вы, — с обескураживающей открытостью вдруг признается он, — как суров ко мне Петербург. В Воронеже все казалось куда проще, понятнее. А тут и люди будто другие… Да еще эта сырость, этот пронизывающий холод!

Анне не очень интересны его жалобы, ее интересует только содержимое бумажек, но она слушает с пониманием. Не так давно и ее Петербург встречал строго, неласково. И пусть это ее родной город, однако казалось — не найдется здесь ни единого человека, с кем можно будет обменяться хоть одним теплым словом.

Пожалуй, первую ласку она нашла у Озерова, и Анна тут же обещает себе при первой же оказии навестить старого патологоанатома.

— Все наладится, — заверяет она Медникова, — вот увидите, вы привыкните.

Он с благодарностью улыбается:

— Я очень признателен вам, Анна Владимировна, за сегодняшнее приглашение. Кажется, вы снимаете комнату у Виктора Степановича? А вот меня Александр Дмитриевич определил к вдове одного из погибших полицейских. И мне угол, и ей копейка.

Любопытно, — ставит зарубку Анна, — что не в казенное общежитие. Неужели и здесь стоит искать неких умыслов?

Медников отправляется за пар-экипажем, а вернувшийся Архаров, уже в шинели, замечает небрежно:

— Стало быть, вы действительно затеяли этот ужин из-за Курицына?

— А разве я сказала иначе?

Он неопределенно хмыкает.

— Уверены, что Голубев справится с этаким наплывом незваных гостей?

— О, ему есть о чем с вами потолковать, — безмятежно отвечает Анна.

В пар-экипаже она немедленно спрашивает у Медникова:

— Так что в тех бумажках, которыми вы преследовали Александра Дмитриевича в столь поздний час?

— В сыске, — важно отвечает молодой сыщик, — время течет иначе. День ли, ночь ли, мы всегда на страже!

Он явно пытается выказать свое рвение перед Архаровым, и Анна молча досадует: ну, опять в сторону разговор увильнул. Что за напасть, право слово.

Однако шеф проявляет неожиданное милосердие:

— Юрий Анатольевич, уж поделитесь с нами своим открытием, пока Анна Владимировна не изобрела новую хитрость.

— Конечно-конечно, — торопится Медников и, как на утрешнем совещании, переходит в степенный, неторопливый режим. Кажется, он на полном серьезе пытается притвориться Прохоровым. — Итак, сегодня Ксении Николаевне удалось расшифровать страницы из приютского гроссбуха, посвященные Марии Ивановой и Курицыну. И нас с Григорием Сергеевичем особенно заинтересовали последние строчки… Минутку… — он шуршит бумагами, щурится в темноте, пытаясь разобрать написанное.

Анна покорно ждет, хоть и способна повторить эти строчки наизусть.

— Вот: «впала в грех», «орудие — гнев» и ' утратил излишнюю щепетильность при исцелении 136А'. Исцеление от чего? От греха. Чем? Гневом. Звучит несколько заковыристо, не находите?

— Очень даже нахожу, — живо откликается Анна.

— А вот Григорий Сергеевич заподозрил, что речь идет о мести.

Боже, да Прохоров и Голубев мыслят одинаковыми категориями!

— Но если склонный к сочувствию человек, — продолжает Медников, — вдруг совершает немыслимое по своей жестокости убийство, значит, у него должен быть очень сильный повод. И Григорий Сергеевич предложил мне ознакомиться с криминальной сводкой за последние несколько месяцев.

— Но это же, — хмурится Анна, — что искать соломинку в стоге сена!

— Такова наша сыщицкая доля, — снова красуется перед начальством Медников. — Мы выдвигаем версии порой безо всякой надежды на удачу, однако не имеем права отвергать ее лишь потому, что предстоит много пустой работы.

С точки зрения Анны такой подход не слишком разумен, поскольку в нем не хватает логики. Курицын мог мстить за кого угодно, поди разбери в ворохах сводки, кто ему дорог, а кто нет.

— И вот что я нашел, — в медниковском голосе звенит торжество, — за две недели до убийства в поезде трагически погибла некая Роза Аркадьевна Воронцова.

— Роза? — ахает Анна. Ей кажется, будто она читает захватывающий приключенческий роман.

— Роза! — ликует Медников. — Набожная особа двадцати двух лет, кто-то плеснул ей в лицо серной кислотой, что привело к мучительной медленной смерти.

Это вызывает дрожь во всем теле, и сложно понять, сколько в нем ужаса, а сколько — глубокого потрясения. Все детали так аккуратно подгоняются друг к другу.

Розами называют всех сирот, которых тверские проститутки подкидывают к церковным воротам. Жертва из поезда убила владелицу этого борделя мадам Лили. Набожная Роза из Петербурга не может быть не связана с этой историей.

Серная кислота могла бы объяснить, отчего Курицын выбрал именно такой способ мести: цианид и кипящий пар в лицо. Но кто же ему помог переоборудовать «Гигиею»? Эта мысль сверлит ее с тех пор, как появились гроссбухи, и вот наконец появилась возможность высказать свои предложения.

— Надо найти в списках выходцев из богадельни тех, кто устроен на железную дорогу, — говорит она, лихорадочно размышляя. — Смотрите, в гроссбухе на странице Курицына было четко указано: чистоплюй, к настоящему делу не годен. Вот они его… — Анна стискивает зубы, и ненависть заполняет ее целиком. Как же эти сволочи осмелились управлять чужими душами! — Вот они его и сподвигли на дело… А стало быть, стало быть… могли подсобить с исполнителем. Или же исполнитель — один из учеников Курицына. В Москве он знал, куда идти и к кому обратиться за помощью. Бог мой, как же всё это бесчеловечно.

— Откуда вы знаете, что написано на странице Курицына? — с какой-то даже обидой уточняет Медников. Наверное, ему нравилось быть этаким всеведающим сыщиком, а тут — нате вам.

Архаров, до этого хранивший молчание, очень спокойно произносит:

— Дело о богадельне приобрело слишком большой размах, чтобы и дальше оставаться в нашем ведомстве. Уже завтра оно будет передано в собственную канцелярию его императорского величества. Анна Владимировна, даже вы не успеете изучить толстый гроссбух и найти в нем железнодорожных служащих.

— Это… шутка? — даже в темноте видно, как бледнеет Медников.

— Увы.

— А если мне после ужина вернуться в мастерскую и заняться списками? — предлагает Анна. — Вдруг я до утра найду что-нибудь?

Архаров задумчиво смотрит на нее, что-то взвешивая в своей голове. Потом отказывает:

— Ночью, Анна Владимировна, вы будете спать в своей кровати. Богадельню у нас забирают, ладно. Но дело об убийстве вагона первого класса все еще на нашем счету… Вот что, Юрий Анатольевич, завтра с утра отправляйтесь в городскую полицию и узнайте все об этой Розе Воронцовой: где жила, с кем жила, на что жила. Имеет ли какое-то отношение к Твери. Могла ли быть связана с Курицыным и богадельней. А покамест — приехали. Достаточно разговоров об убийствах.

Анна и Медников переглядываются.

Она вовсе не уверена, что намерена подчиниться такому решению. Ведь ее впустят в контору среди ночи?

Анна решает не пользоваться своим ключом, а вместо этого тянет рычажок звонка. Дверь открывает Зина, замирает на пороге, разглядывая их разношерстную компанию, и заявляет:

— Вот к чему мне курятник, значит, приснился. Прошу, господа, да ноги хорошо вытрите!

Медников явно робеет и очень старательно топчет коврик. Шепчет Анне:

— А это ведь, кажется, наша буфетчица?

— Она самая, Зинаида. И не вздумайте перед ней индюшатничать, а то она непременно бросит в вашу тарелку лишнюю щепотку соли и не посмотрит, что этой зимой она по четыре копейки за фунт.

— Анна Владимировна, — протестует он, — ну хоть вы пощадите! Надо же было привязаться такому нелестному прозвищу…

— Это потому, что у вас щеки, — авторитетно объясняет Зина, — очень солидные. Вот вам и завидуют.

Они вереницей проходят общий коридор, уворачиваясь от висящих санок и тазов, входят в голубевскую квартиру.

— Виктор Степанович, — зовет Зина, — бросайте свои ученые журналы и принимайте гостей. Наша Анечка изволит светскую жизнь зачинать! Глядишь, и до балов однажды дойдем. Вы, кстати, как насчет полонеза?

Голубев выглядывает на шум, обескураженно сдергивает очки с носа.

— Вот те раз, — ухмыляется он. — Да Григорий Сергеевич завтра лопнет от ревности, когда узнает, в какой чудесной компании я провел вечер… Надеюсь, наша вечеря не тайная? Будет обидно не суметь похвастать начальственным визитом.

— Не тайная, — заверяет его Архаров. — Вы уж простите, Виктор Степанович, что мы так, с наскоку… Да еще и мой папенька скоро пожалует.

— Это ничего, — Голубев приглашающе делает жест в сторону столовой. — Будет кем разбавить наше полицейское общество.

Анна торопливо выныривает из пальто, протискивается на кухню мимо Голубева и легко наступает ему на ногу:

— Просите за свою кунсткамеру, — тихонько наставляет она и не удерживается от веселой гримасы. Бедный, бедный Архаров, всяк норовит свою выгоду из него извлечь.

Пока хозяин развлекает гостей в столовой, она пытается помочь Зине, но только путается у нее под ногами.

— Шла бы ты отсель, Ань, — ворчит та, — от тебя на кухне совершенно никакого толка.

— Да я хоть супницу отнесу!

— И грохнешь ее, задумавшись о чистке котла…

Делать нечего, приходится топать в столовую.

А там Голубев заливается соловьем:

— Да у меня же там даже механическая нога на пружине хранится! Вы как знаете, Александр Дмитриевич, а никак нельзя этакие сокровища выбрасывать!

— Вот, значит, где Анна Владимировна ту штуковину с резиновыми ремнями раздобыла, — задумчиво отвечает Архаров. — Виктор Степанович, вы бы не давали ей в руки столь сомнительные изобретения. И хорошо, если она опыты на преступниках проводить станет, а не на всех, кто под руку подвернется.

— Анна Владимировна очень трезвомыслящая барышня, — неуверенно возражает Голубев.

Она тщательно игнорирует пристальный взгляд Архарова, который надеется разглядеть в ней трезвомыслие.

— Ну, Ксению Николаевну я в подвал, где прежде уголь хранили, никак не переведу, — заключает шеф, — а вот вам, Виктор Степанович, позволю там разместиться. Это хороший подвал, сухой и просторный.

— Превосходно, — довольно урчит Голубев.

Дмитрий Осипович Архаров врывается в скромную квартиру, как ураган с подарками. Где он их раздобыл в столь краткое время, Анна понятия не имеет, но они с Зиной принимают коробку конфет, пачку кофе и горшок с геранью, чуть поникшей от холода.

— Душевно рад, душевно рад, — восклицает он, знакомясь с новыми лицами.

Голубев, кажется, готов всплакнуть от гордости:

— Дмитрий Осипович, среди механиков ходят упорные слухи, что вы готовите грандиозный проект с самим Аристовым, — не размениваясь на любезности, выпаливает он о самом волнующем.

Голубев — заядлый поклонник ее отца, это Анна давно знает, поскольку в мастерской даже портрет висит. Но впервые на ее сердце не ложится тяжесть при упоминании его имени.

— Да вы, сударь, превосходно осведомлены, — хвалит его господин Архаров. И они погружаются в беседы о ледоколе.

А Анна задумывается: как же должно быть сложно все это время было старому механику удерживаться от разговоров о «самом Аристове» с его дочерью. От деликатности Голубева на глаза наворачиваются слезы, и она уходит на кухню, чтобы проморгаться.

Ужин получается превосходным. И не только потому, что щи у Зины наваристые, щедрые, а еще и потому, что за этим столом Анна чувствует себя на удивление спокойно, безопасно.

Однако у этого ужина есть один существенный недостаток: он слишком затягивается. И возвращается в контору она уже за полночь.

Ночный дежурный ей плохо знаком, все-таки Анне покамест ни разу не доводилось бывать здесь в столь неурочное время. Как младшего механика ее пока не вызывают на срочные преступления, и она трудится исключительно в дневные часы. А вот Голубева нет-нет, да выдергивают из постели.

Поэтому она держит служебное удостоверение в кармане и надеется на лучшее.

Однако, в конторе, оказывается, и правда не очень следят за временем. По крайней мере, дежурный мало удивляется ее визиту.

— Беспокойная ночь, Анна Владимировна? — только и спрашивает он, протягивая ей ключи от мастерской. — Беда с этими душегубами: сами не спят и другим не дают.

— Ваша правда, — охотно кивает она.

Гроссбухи так и лежат в сейфе, куда она их спрятала. Началова отчего-то не спустилась за ними. Анна достает первый из них и торопливо листает страницы, быстро просматривая их наискосок. Она ищет конкретные слова — «зележодонйынжор» или «зележяан орагод», или что-то похожее. К счастью, сочетание букв довольно редкое, и дело идет споро. Напрасно Архаров не верил, что она успеет.

Догадка оказывается верной: среди сирот богадельни на железную дорогу устроены аж трое. Анна выписывает их номера, находит во втором гроссбухе.

Первый трудится проводником и имеет пометку «чрезвычайно ловок». Судя по записям, его использовали всего дважды: чтобы вытащить у чиновника бумаги из портфеля и у некой дамы — жемчуга. Второй — весовщиком грузовых вагонов, использовался трижды, и все для краж.

А вот третий…

Третий — паровозный слесарь.

Анна смеется, крайне довольная собой. Он не рискнул взять официально комплект инструментов для «Гигиеи», за которые пришлось бы расписываться в журнале. Но точно знал, где еще их можно раздобыть.

Нижняя строчка в его биографии следующая: «Изворотлив. Способен использовать для дела самые безобидные предметы».

— Мы раскрыли это убийство, — вслух говорит Анна, убирая гроссбухи в сейф. В это невозможно поверить, но раскрыли!

Теперь пусть сыщики разбираются в мотивах и историях Роз. Если ей повезет, то однажды кто-то из них поделится с ней деталями.

Но имена злодеев уже известны.

Анна запирает сейф, мастерскую, отдает ключи и бумажку с данными слесаря дежурному — с просьбой утром передать ее Медникову или Прохорову, кто первым явится.

Смотрит в окна — еще по-зимнему темно, но где-то там, за низкими облаками, уже занимается рассвет. Мгновение Анна медлит: стоит ли возвращаться домой или логичнее вздремнуть на стульях в мастерской?

— А хотите ключ от парадного кабинета? — предлагает дежурный, взглянув на часы. — Там диван мягкий.

— Какой еще парадный кабинет? — сонно удивляется она.

— Александра Дмитриевича кабинет, он там высокие чины принимает. Обычно пустует, так наши повадились там дрыхнуть. Шеф смотрит на такое сквозь пальцы, главное, чтобы махоркой не дымили и сапоги грязные скидывали.

— А давайте, — соглашается она, — тем более, что и махорки у меня нет.

Далекое воспоминание, как Игнатьич тосковал по куреву на станции «Крайняя Северная», рождается и засыпает в ее усталой голове.

— Дальше по коридору, — дежурный указывает на тяжелые портьеры с кистями за своей спиной. И правда, там Анне не доводилось пока бывать, она даже никогда не интересовалась, что за бордовым бархатом скрыто.

— Вы разбудите меня, когда с Семой поменяетесь, — просит она и следует к портьерам.

За ними — округлый холл, где одиноко светится тусклая ночная лампа, а дальше богатая дверь. Анна щелкает замкой и оказывается в неплотной темноте, скудно освещенной уличными фонарями. Ей видятся очертания стола — не рабочего, а чайного, — пузатого шкафа, кресел. Диван стоит у высоких окон, важный, пышный. Она сворачивает свое пальто на манер подушки, снимает ботинки, укладывается, аккуратно раскладывает юбку, чтобы не сильно измять, накидывает на плечи козий пуховый платок. И мгновенно засыпает с радостью человека, у которого совершенно чистая совесть.