Неисправная Анна 2

Глава 07

Анна так злится, что не сразу соображает: наступила суббота. Стало быть, пора собираться к инженеру Мельникову, и теперь до понедельника никаких новостей не появится.

Если за эти два дня Архарова действительно убьют, не видать ей своего паспорта никогда. Где еще отец найдет такого одержимого своим отделом начальника, который согласится держать на службе механика с ее прошлым и уж тем более — хлопотать о ее заслугах?

Она торопится по заснеженным улицам и делает ставку: если Архаров останется целым, Анна напишет отцу. А уж дальше будь что будет.

Ей не нравится жить с расшатанными нервами. Ей нужна трезвая холодная голова, а не надоевшие до зубного скрежета стенания и драмы.

Воскресенье она терпеливо проводит в библиотеке, не позволяя своим переживаниям сбить себя с привычного распорядка. Вечером Зина затевает большую стирку, а Анна подтягивает все нагревательные котлы, меняет изношенные детали, налаживает их работу, чтобы избавиться от надоевшего гудения.

Ночью она лежит в кровати, прислушиваясь к тихому похрапыванию Зины, и только этот мирный звук дает ей опору в призрачной темноте вокруг. Всë как будто ненастоящее, зыбкое, дарованное отцовской волей, а невеликие достижения Анны, простые радости и крохотные успехи снова не стоят ничего.

И всë же, строго спрашивает она саму себя, как тебе больнее: когда отцу плевать на твою дальнейшую судьбу или когда он деятельно устраивает ее с помощью подручных сыщиков?

Ответ теряется где-то в дебрях забытых детских обид, куда лучше и не заглядывать, чтобы не заблудиться и не сгинуть. Утешает только положение, в котором оказался Архаров, — ему-то, поди, тоже не сладко. Надо думать, мало радости возиться с одичалой на каторге девицей. Сам виноват, злорадствует Анна, такова его плата за блестящую карьеру.

Это удивительно, но она ему верит — по крайней мере в то, что он искренне не хочет ее хотеть. На его месте она бы тоже была в ужасе от таких душевных кульбитов, тоже бы металась от неприличной прямолинейности к попыткам бегства.

На своем же месте она начинает получать удовольствие от происходящего.

Слишком долго Анна находилась в зависимом положении, а теперь в ее руках какая-никакая, а власть. Архаров обозначил свои намерения, предупредил об опасности их связи и оставил последнее слово за ней. Хоть что-то в этой жизни наконец зависит только от нее.

Пожалуй, никогда еще Анна так не торопилась на службу и никогда еще не приходила так рано. Ночной дежурный не сменился, при виде ее вытягивается в струнку, радуясь возможности стряхнуть сонливость.

— Никого из сыщиков пока нет? — спрашивает она.

— Так ведь не время, — удивляется дежурный.

— Конечно… А дайте мне ключики от комнаты с определителем, пожалуйста.

На его лицо ложится тень.

— Анна Владимировна, — тянет он виновато, — не положено ведь.

— Я сопровожу, — произносит подошедшая к ним Началова. Хорошенькая, в богатом полушубке из сибирской белки, румяная с мороза, она кажется изящным цветком, распустившимся среди камней.

— Не спится вам, Ксения Николаевна? — спрашивает Анна, поднимаясь за машинисткой по лестнице. Ее всë еще удивляет, что такая со всех сторон благополучная барышня добровольно поступила в полицию.

— Да меня завалили документами из богадельни, — объясняет Началова. — Паспорта, выписки, справки, книги расходов и доходов… Даже вчера пришлось приехать в контору. А тут только я да Александр Дмитриевич. Очень неловкая история.

Значит, по крайней мере вчера Архаров был жив. Хотя Анна даже не знает, зашел ли кто-то из полицейских на исповедь в Рождественский храм или операция еще только планируется.

— Отчего же неловкая? — отвлеченно спрашивает она, пока Началова гремит ключами, открывая кабинет сыщиков. На самом деле Анна просто повторяет последнюю фразу, не особенно вникая в смысл или интересуясь ответом.

— Ну, знаете, мы вдвоем на целом этаже. Разные сплетни могут пойти.

Ах, ну конечно. Молодые девушки блюдут свою репутацию, это Анна давно перестала.

— А вы что хотели-то? — спохватывается Началова.

— Проверить одну вещь.

Она идет в каморку, обходит определитель по кругу и наконец замечает то, что не видела прежде, — клеймо мастера. Витые буквы «ВА», от которых с раннего детства ее брала легкая дрожь гордости.

— Владимир Аристов, — замечает Началова, глядя на то, как Анна кончиками пальцев касается клейма. — Ваш отец, насколько я слышала?

— Мой отец.

Когда-то ей так нравилось быть его дочерью. Это делало ее совершенно особенной в глазах других людей. За отцом всегда тянулся флер благоговения и всеобщего уважения. Где бы он ни появлялся, это неизменно производило эффект.

Высота, с которой Анна упала, головокружительна.

— А вы не жалеете? — шепчет Началова с робостью человека, который совершенно точно знает, что лезет не в свое дело, но ничего не может с собой поделать.

— О чем? — не понимает Анна.

— О том, что погубили себя из-за любви.

Она явно восхищается и одновременно ужасается порочностью своей собеседницы.

Однако перед Началовой стоит не та Анна, которая сжигала досье Раевского в мусорном баке. Пока непонятно, какой женщиной она становится (удивительной, голосом Архарова шепчет память), но сдаваться явно не намерена.

— Ксения Николаевна, — мягко отвечает она, — я совершенно не считаю себя погубленной.

— Как? — с детской непосредственностью ахает та, и Анна смеется.

— У меня есть работа, дом, семья, — перечисляет она, поскольку Зина и Голубев действительно ею стали.

— Но ведь… ведь теперь ни один приличный человек из хорошего общества не решится к вам посвататься, — выпаливает Началова, и в ее голосе слышится неподдельное сожаление.

— Что ж, значит мне повезло, раз меня притягивают неприличные, — снова смеется Анна, чем окончательно приводит Началову в смятение.

Она сталкивается с Прохоровым на лестнице и сразу цепко хватает его за рукав.

— Кто-то уже сходил в Рождественский храм? — спрашивает тихонько.

Он страдальчески кривится:

— Зря Александр Дмитриевич с вами разоткровенничался. Ну к чему барышне-механику вникать в такие детали сыщицкой службы?

— Падать в обмороки и заламывать руки я не намерена, — успокаивает его Анна.

— Ну а коли вам всë равно, так чего любопытствуете? — ехидничает он. — Григорий Сергеевич, — сердито шипит она, — вам сказать сложно?

— Вчера один мелкий купчишка сунулся в храм, — сдается Прохоров, — и дюже изволил жаловаться на некого Рыбина, который повадился лазать в окно его жены.

— Какого Рыбина? — изумляется Анна. — Какой жены?

— А вы чего ожидали? — в свою очередь удивляется Прохоров. — Что мы попросим убить начальника отдела СТО? Это после всей шумихи, которую мы закатили? Нет, тут у нас налицо драма маленького человечка, который устал сносить обиды.

— А Рыбина-то вы где взяли?

Прохоров награждает ее сочувствующим взглядом, от которого она тут же ощущает себя дурочкой. Анна немедленно вспыхивает: а вот если она его в ответ завалит тангенциальными напряжениями в золотниковом механизме или спросит про зазор в подшипнике скольжения? Получится ли у него сохранить такой же умный вид?

— Настоящий Рыбин уехал к тетке в деревню, а вместо него Александр Дмитриевич покамест в усах походит.

— И к жене купчишки в окно продолжит лазать? — уточняет она, в очередный раз уверяясь в том, как тщательно Прохоров готовит чужие личины. Она уже на своей шкуре успела ощутить его предусмотрительность — во время липового ареста в Тряпичном флигеле. Старый лис не позволит, чтобы с его драгоценным Сашенькой что-то плохое случилось, тут можно не сомневаться. Однако и изуродованный женский труп в вагоне первого класса явственно говорит о том, что убивать в богадельне умеют ловко.

— Всенепременно продолжит, — охотно кивает Прохоров.

— И как долго сей маскарад продлится?

— Нам обещали решить дельце в неделю. Содрали пятьдесят целковых, между прочим.

— Всего? — вырывается у нее.

Как дешева, оказывается, человеческая жизнь.

Неделя похожа на кисель — густая, едва тянущаяся. Анна прилежно работает, помогает Пете с клерком, и Прохоров блестяще задерживает мошенника в одном из банков.

Кажется, что с приходом по-настоящему крепких морозов Петербург притихает, греется у печурок и не спешит совершать преступления. Анна возится в лаборатории со снимками, перебирает фотоматоны, чуть-чуть усовершенствует проклятон, отчего тот делает меньше ошибок при записи. Это вызывает в ней настоящий приступ самодовольства: она доработала устройство, изобретенное отцом.

Архарова ожидаемо все эти дни в конторе не видно, но Прохоров каждое утро прилежно докладывает: пока тихо. И она каждое утро возмущается: чего же тянут эти убийцы? Скорее бы уже всë завершилось.

Но богадельня свое слово держит, и вечером в пятницу Феофан врывается в мастерскую с ликующим:

— Повязали! Повязали душегуба, Анна Владимировна! Парнишка — в чем душа только держится, но сопротивлялся, как черт рогатый! Втроем еле скрутили. Благо, только с ножичком на мокруху пошел, без ствола.

— Какого душегуба? — подпрыгивает Петя, который искренне верит, что Архаров уехал к семье в Москву.

— Ранили кого? — спрашивает Анна как можно спокойнее.

— Не, — отмахивается Феофан, — так, Александра Дмитриевича поцарапали только, но это пустяк совсем. Медников и Прохоров сейчас попа этого под арест берут, — его простодушная физиономия, щедро украшенная веснушками, омрачается. — Грех-то какой в божьем доме такие злодейства проворачивать!

— Попа под арест — это плохо, — флегматично замечает Голубев. — Церковь вой поднимет до небес. У них свой собор, свой суд. От митрополита до пономаря — за своих горой стоят.

Анна молча дергает чистый лист бумаги из стопки и решительно пишет:

«Я бы хотела прийти в воскресенье на обед. Анна».

— Виктор Степанович, у вас случайно нет конверта? — обращается она к Голубеву. Тот молча перебирает бумаги на рабочем столе и протягивает ей требуемое.

Феофан, размахивая руками, в красках рассказывает Пете о том, как они охраняли, как ловили.

Анна выводит адрес и выходит в холл. Протягивает письмо дежурному Сëме:

— Голубчик, не отправите с Митькой?

— Сей момент, Анна Владимировна!

Она возвращается в мастерскую и вместе с Петей дослушивает историю Феофана: «А он как прыгнет! А Архаров ему как в глаз!»

— Правда только царапина? — невпопад уточняет Анна.

— Да по шее только — чирк! Даже вену не задело.

— Даже, — передразнивает она сердито.

Феофан не понимает, в чем провинился, примолкает. Петя ставит чайник, звенит кружками. Голубев продолжает работать.

Анна сидит, и сердце отстукивает секунды. А если откажет?

А если нет?

Что страшнее?

— Эх, жаль, Ксения Николаевна куда-то убежала, — с непонятным Анне намеком вдруг заявляет Петя. — Я бы ей про определитель Бертильона новую статью показал — из «Записок Технического общества» выписал. Уж больно она этим увлекается.

Феофан, оживляясь, тут же подхватывает:

— Да что статья! Ей, поди, куда интереснее было бы, как мы нынче душегуба живьем брали. Целая операция!

— Ну, уж не знаю, — с напускной учтивостью парирует Петя, наливая кипяток. — Барышня образованная, к науке склонность имеет. Не всякая полицейскую хронику станет слушать.

— А я так полагаю, что всякая, — добродушно, но упрямо настаивает Феофан. — Особенно если рассказывать с толком, с подробностями, как в романе…

Анна не понимает, с чего бы обоим приспичило развлекать Началову, а тут еще и Голубев ей подмигивает, мол, послушайте только этих шалопаев.

Она пьет горячий чай, окутанная странным отупением. Будто зима пробралась внутрь нее и заморозила все мысли и чувства.

Время ранее, отец еще на каком-нибудь заводе. Если он и пожелает ответить, то завтра, а то и вовсе послезавтра. Она же не написала ему адрес Голубева! — вдруг пугается Анна и цепенеет еще сильнее. Но ведь он знает, где ее искать. Или по крайней мере знает, у кого спросить.

Она моет кружку, надевает пальто, прощается с коллегами, не в силах оставаться тут и ждать неизвестно чего. Однако на ступеньках ее настигает растрепанный посыльный Митька.

— Ответ, Анна Владимировна, — он на бегу вручает ей конверт и мчится внутрь, греться.

Анна медленно снимает нарядные прохоровские варежки, вскрывает письмо и читает только одно слово: «Жду». Да и оно очень быстро расплывается перед ее глазами.

Инженер Мельников строго отчитывает ее за невнимательность, а Анну даже немножко щипает током, когда она вопреки его предупреждению решает проверить соединение пальцем, чтобы «почувствовать, есть ли тут искра».

Что же это за электричество дурацкое, мысленно ворчит она, выходя на улицу. Механика хоть не кусается.

При мысли о ненужном ей остатке вечера, который некуда деть и от которого некуда сбежать, ей становится дурно. Кажется, всë тело вибрирует от волнения, и это больше, чем она может вынести.

Анна ловит экипаж и просит отвести ее в Захарьевский переулок.

— А вы не торопились, Анна Владимировна, проведать раненого врага, — усмехается Архаров, открывая ей дверь.

Она тут же упирается взглядом в щегольской платок на его шее, потом разглядывает цвет лица — здоровый, и только потом отмахивается как можно небрежнее:

— Так Феофан сказал — царапина.

— Черствая вы особа, — шутливо жалуется он, помогая ей снять пальто. — Черствая, но исполнительная.

— Прошу прощения?

— Не вы ли мне обещали, что если я выживу, то мы с вами забудем о благоразумии? Я свою часть сделки выполнил.

Она резко разворачивается к нему, кладет руку на самое его сердце — суматошное.

— Саш, — просит сбивчиво, — скажи мне, что я заслуживаю хоть какого-то уважения.

— Безусловно, — без малейшей заминки подтверждает он.

— Скажи, что ты правда желаешь меня.

— Недопустимо сильно.

Анна не знает, что она сейчас делает, — разрушает их обоих или пытается уцелеть сама. Понимает только, что ей невыносима жизнь, где все ее ходы расписаны наперед. Ведь даже поезда порой сходят с рельс, не то что живые люди.

Кровь разгоняется, горячеет, и стылая каторжная стужа отступает перед этой волной.

Этой волной ее качает вперед — и Анна целует Архарова, давая волю той безрассудности, которая однажды уже сбила ее с ног.