Неисправная Анна 2

Глава 05

День, как ни странно, проходит спокойно. Контору будто накрывает тревожным безмолвием. Вернувшийся Архаров немедленно отправляет Феофана домой, а сам надолго запирается с Прохоровым — шушукаться. Медников привозит из богадельни грымзу Аграфену и главную по сироткам Евдокию. Дежурный Сëма докладывает: сидят по разным допросным и гневаются.

Анна полностью погружена в работу. Инструменты умельца куда качественнее родных, заводских. Видимо, ему действительно важны заказы от железной дороги, раз так старается. Она делает их снимки, а потом просит жандармов снова принести ей остатки «Гигиеи» в старый каретный сарай, тащит туда фотоматон, скрупулезно снимает все царапины и описывает их. Это монотонный процесс, который требует всего ее внимания.

Вечером она покидает управление с легким головокружением — цианид, к сожалению, не выдохся.

Путь до Никольского рынка не близкий, а на улице холодно. Поэтому скрепя сердце Анна решается поймать извозчика и расстаться с пятнадцатью копейками.

Она едет, бездумно глядя на заснеженный город. Свет фонарей с Адмиралтейского дрожит в ледяной дымке, на Гостином до нее долетает запах костров, которые дворники жгут для согрева, и вот наконец купола Никольского собора, тающие в темном небе.

Она еще не понимает, что чувствует после письма матери, но знает одно: деньги Ярцева не должны оставаться у какого-то там ростовщика. Что с ними делать потом, это другой вопрос. Ответ на него, скорее всего, будет зависеть от суммы.

Лавку ростовщика Ермилова она помнит еще по прежним, докаторжным временам: хитрый старик вел дела на широкую ногу и не брезговал торговать краденым. Поэтому Анна сразу направляется не в рыночные закоулки, а к противоположной стороне Садовой. Здесь стоят солидные каменные дома с высокими подъездами, где располагаются конторы нотариусов, поставщиков двора, агентов страховых обществ. Она сворачивает в арку и попадает в тихий, вычищенный от снега двор-колодец. Над крыльцом флигеля — полированная медная дощечка с лаконичной гравировкой: «Л. В. Ермилов. Частные финансовые операции».

Анна несколько минут стоит неподвижно, позволяя невидимому филеру Васе понять, в какую именно контору она входит. А потом поднимается по ступенькам и ныряет в тепло, пахнущее вощеным деревом и хорошим табаком. За массивным резным прилавком сидит круглощекий румяный клерк, тут же воссиявший широкой улыбкой. За его спиной — окошко кассира, забранное не грубой решеткой, а изящной бронзовой сеткой.

— Чем я могу вам помочь, сударыня? — сияет клерк.

— Аристова ко Льву Варфоломеевичу, — твердо сообщает она. — Он меня ждет.

Надо отдать клерку должное, его нисколько не смущает потрепанный визит посетительницы.

— У себя, — отвечает он, не теряя улыбки.

Анны хмыкает и, не спрашивая дороги, обходит прилавок слева и толкает низенькую дверь, обитую темно-зеленым сафьяном.

— Добрый вечер, Лев Варфоломеевич.

Она и прежде думала, что ростовщику очень не повезло с внешностью. Для человека его профессии он слишком худ, подвижное лицо буквально обтянуто кожей.

— Добрый, — говорит он, поднимая голову от бумаг. — Простите, не припомню…

— Анна Владимировна Аристова. У вас кое-что есть для меня.

— Аристова! — он звонко хлопает себя по лбу. — Как же, как же… Да вы присаживайтесь, голубушка. Я распоряжусь насчет чая.

— Распорядитесь и насчет крендельков каких-нибудь, — улыбается она, опускаясь в кресло.

— Крендельков! Анна Владимировна, у меня есть отборнейший шоколад от Бормана. Одно мгновение, — он быстро выходит в вестибюль и почти тут же возвращается. — Признаться, я искренне огорчен поспешным отъездом Ильи Никитича… Лучшего доверенного человека трудно сыскать.

— Боюсь, мне сложно разделить вашу печаль.

— Наслышан, наслышан обо всех перипетиях этой любовной истории, — вздыхает Ермилов. — Ну, Анна Владимировна, позвольте поздравить вас с возвращением! Признаться, я с большим волнением наблюдал за процессом. Вы ведь тогда были еще так юны.

— Была, — соглашается Анна. Ее давно уже не беспокоят такие напоминания.

Клерк приносит им не только чай, но и роскошную коробку из атласа, в которой торжественно покоятся конфеты.

— Что сейчас вспоминать дела давно минувших дней, — добродушно замечает Ермилов. — Думать следует о будущем.

Анна отказывается о чем-либо думать. Она кладет конфету себе в рот и зажмуривается от непереносимого, детского счастья.

— К счастью, с вашими удивительными навыками вы легко устроитесь в этом городе, — продолжает петь ростовщик.

Анна приоткрывает глаза, окидывает его насмешливым взглядом. Потом сует в рот еще одну конфету и несколько минут молчит, наслаждаясь. Делает глоток чая и только после этого отвечает:

— А вы, Лев Варфоломеевич, напрасно расхваливали своего доверенного человека. Плохо он справлялся со своими обязанностями, коли вы не знаете, что на ваших улицах происходит. Я ведь нынче вряд ли вам пригожусь, ибо служу у Архарова.

На худом лице отражается искреннее замешательство:

— В отделе СТО?

— Младшим механиком.

Ермилов еще несколько мгновений смотрит на нее с потрясением, а потом громко хохочет.

— Ай да Архаров, какую пташку себе ухватил! — восклицает он. — Шустрый мальчонка, смею заметить. А я ведь, как узнал, что вы снова в Петербурге, столько планов успел взгромоздить! В наше время, Анна Владимировна, без хорошего механика не развернуться.

Она без зазрения совести съедает еще одну конфету.

— Это Ярцев меня так просватал? — спрашивает прямо. — Мол, ступай, Анечка, к Ермилову, Ермилов тебя к делу пристроит… А то, что после любого подозрения Анечке снова на каторгу дорога, его нимало не встревожило?

— Анна Владимировна! — оскорбляется ростовщик. — Ну разве же я предложил бы вам что-то незаконное?

— Этого мы, к счастью, уже не узнаем.

— А что ж так? Жалованье в полиции скудное, а вы барышня с размахом. Ведь и сговориться можем, осторожненько, тихонечко… Александр Дмитриевич человек сведущий, но и мы не лыком шиты.

Она смеется:

— Прямо сейчас на улице топчется приставленный ко мне филер. Вы же не думаете, что Архаров станет слепо доверять поднадзорной?

— Экое уважение, — Ермилов огорченно цокает языком. — Анна Владимировна, но коли уж вы тут, может, вскроете мне одну коробочку?

— И вы хотите меня заверить, что законная коробочка? — качает головой она. — Всë шутить изволите, Лев Варфоломеевич.

— А вот взгляните, — он достает из ящика стола небольшую металлическую шкатулку с крохотной замочной скважиной, скрытой за декоративной панелью. Анна с интересом рассматривает вещицу, спрашивает деловито:

— А ключа, надо полагать, у вас нету?

— Потерял, — с усмешкой подтверждает ее догадку Ермилов.

Ох, как пригодились бы сейчас инструменты, подаренные Зотовым! Но они лежат в мастерской. Анна уже обдумывает, как решить эту головоломку… Что опасного, если она просто подцепит личинку замка тонкой проволокой, только тут осторожно надо, чтобы не сработала внутренняя ловушка, а она часто предусмотрена в таких механизмах… Никто же ничего не узнает…

Видя ее сомнения, Ермилов подбрасывает доводов:

— Двадцать рублей, Анна Владимировна.

— Сколько? — цифра ее отрезвляет. Еще несколько недель назад эти деньги показались бы манной небесной, но теперь, когда под кроватью лежат облигации, они кажутся жалкой подачкой.

Что же она творит? Ради суммы, которая даже меньше ее месячного жалованья!

— Лев Варфоломеевич, соблазнять барышень вы совершенно разучились, — усмехается она и отодвигает от себя коробку. — Просто отдайте мне то, что оставил Ярцев.

— Тридцать? — торгуется он.

Она только качает головой.

У Ермилова такое откровенное разочарование на лице, что даже стыдно за старика. Он молча встает, достает из шкапчика завернутые в тряпицу деньги и передает их Анне. Она задумчиво оценивает: сколько отсюда ростовщик положил в собственный карман? Ярцеву стоило бы обозначить сумму, которую он намеревался передать, это избавило бы Анну от сомнений. Она пересчитывает червонцы: триста рублей.

— Не много же вы платили своему доверенному лицу, — заключает она прохладно.

— Так кто сколько стоит, Анна Владимировна, — не остается он в долгу.

Пытаться уязвить ее подобными выпадами — дохлое дело. Она и без того понимает, в каком жалком положении находится.

— Что ж, всего доброго, — Анна убирает деньги в карман, встает.

— Но вы приходите, когда надоест казенные щи хлебать, — прощается с ней Ермилов.

Она выходит на улицу, покидает двор-колодец, останавливается на тротуаре в поисках возницы. Кричит, нисколько не стесняясь:

— Василий! Может, скинемся на пар-экипаж? Вдвоем-то оно экономнее выйдет!

Он отделяется от стены, неотвязный и тихий, как тень.

— Ну кто же так себя ведет, — ворчит филер ей в спину. — Неужели так трудно притвориться, будто меня нет? Если придется с кем-то смениться, стыда не оберешься за такую подопечную. Как дитя малое, честное слово.

— Найдите лучше возницу, — просит она смиренно, — устала я что-то…

В квартире в Свечном переулке Анна, памятуя о прежних переживаниях домочадцев, объявляет сразу:

— Мать мне денег передала, не волнуйтесь только на пустом месте!

Она делит червонцы ровно на две половины:

— Виктор Степанович, это вашему сыну в крепость, пусть его там накормят хотя бы да теплой одежки справят.

Голубев молча смотрит на деньги перед собой, и неловкость уступает отцовской тревоге.

— Спасибо, Аня, — говорит он просто.

Остальное она отдает Зине:

— На хозяйство.

— Может, пальто тебе хотя бы новое справим? — та неуверенно глядит на червонцы, будто они кусаются. — Сколько можно носить покойницкое.

— Да какая, собственно, разница, — досадует Анна. — Тепло, и ладно.

— Лимонов тогда тебе куплю.

— Купи, Зина.

На каторге Анна очень боялась цинги, ей часто снилось, как опухают десны и выпадают зубы. Но ей достались отменное здоровье и надежное тело. Оно никогда не подводит, послушно исполняет всë, что от него требуется. А внешность… что внешность? Вывеска.

Прожив восемь лет без зеркал, она всë еще видит в отражениях незнакомку. Анна помнит себя совсем иной — круглолицей, с ямочками на щеках. Теперь от ямочек и следа не осталось, но это мало ее тревожит. Пусть она нынче похожа на облезлую бездомную кошку, что с того? Главное — сыта, одета и спит по ночам в собственной постели, а не в казенном общежитии.

— А моя мамаша меня мало того что на порог не пустила, так еще и хворостиной отходила, — вдруг сообщает Зина, убирая деньги. — Даром что карга старая, собралась с силами… Баяла, мол, дорогу сюда забудь, каторжная рожа… Хорошо хоть Александр Дмитриевич работу дал, а то таскалась бы сейчас по богадельням. Или чего похуже.

Анна, пораженная будничностью этой исповеди, замирает. Сердце сжимается от ужаса, жалости и гнева.

— А ведь я даже не каторжница, хотя меня туда и спроваживали, да роженица моя подсобила с адвокатом. Вон, как Васька у Виктора Сергеевича, в Петербурге отбывала, — заканчивает Зина обстоятельно, будто только путаница с ее наказанием и нанесла ей обиду, а вовсе не хворостина. — Только Васька в Петропавловской, а я в Литовском… Ань, ты суп будешь?

— Буду. Зин, ты, может, меня при случае стряпать научишь? А то чего я как барыня.

— Ешь уже, барыня, — смеется она. — Ты у нас, Аня, кормилица.

— Поилица и труженица вечная, — бормочет она себе под нос. — Виктор Степанович, вы чего?

Он вздрагивает и тоже торопливо убирает свою часть ярцевской милости.

— Может, и мой Васька горячего супа теперь поест, — говорит он тихо.

Утром в холле конторы многолюдно. Медников, привычно беспокойный, расхаживает туда-сюда, Прохоров пристроился на стульчике возле дежурной Семëна и читает газету. С десяток жандармов подпирают стены.

— А это с чего? — изумляется Анна, останавливаясь в дверях.

Голубев только здоровается и сразу направляется в мастерскую. Его тактика — держаться от сыщицких дел на расстоянии.

— Так Александра Дмитриевича с бумажкой от Зарубина ждем, — поясняет Прохоров. — А вы, Анна Владимировна, извольте полюбопытствовать.

Она берет из его рук газету.

'Вот так благотворительность!

Беглый каторжник — в роли наставника сирот!

Сенсация, в правдивости которой, увы, не приходится сомневаться. Речь идет о громком скандале в одном из странноприимных домов, коими кичится наша столичная благотворительность.

Как оказалось, в сиротском приюте при доме некоей г-жи Филимоновой в качестве учителя подвизался опасный преступник. Личность сия есть не кто иной, как беглый каторжник, осужденный за тяжкие преступления и находившийся в розыске. Но и это еще не всё! Тот же самый «педагог» уже однажды представал перед судом за нанесение тяжких ран своей ученице, молодой девице из благородного семейства.

Возникает вопроc, невольно срывающийся с уст каждого благонамеренного обывателя: каким же ветром занесло этого негодяя в святую обитель, призванную печься о малых сих? Кто дерзнул вверить ему неокрепшие души сирот, этих невинных птенцов, и без того обделенных судьбой? Где были глаза у попечителей, у самой г-жи Филимоновой наконец?..'

Анна изумленно поднимает глаза на Прохорова:

— Но как писаки узнали?

— От меня, вестимо, — с удовольствием произносит он.

— Это зачем?

— Ну посудите сами, — отвечает от неторопливо, — у нас таинственных, но очень высокопоставленных попечителей — воз и маленькая тележка. К чему нам ждать, пока они начнут давить на начальство и всячески мешать нам работать? Нет, Анна Владимировна, об этом деле нам следует звонить во все колокола, авось на шумихе и проскочим.

— А если преступники затаятся?

— А они уже затаились, — отмахивается он. — Мы Курицына взяли так грубо, что сразу понятно — шли прицельно за ним. Вот нам сейчас Александр Дмитриевич принесет разрешение на паспортную проверку всей богадельни, мы под это дело сверху донизу ее и перетрясем.

— Вот оно что, — она понимающе смотрит на шеренгу жандармов. — Что ж, удачи вам с этим.

— А вы с нами едете. И подумайте еще вот о чем, — велит Прохоров. — Я ваш отчет вчерашний с утречка прочел. Курицын купил в Москве инструменты, которые могли быть задействованы в подготовке убийства. Всë это очень глупо, на мой взгляд, — зачем же ему было лично светиться? Как бы нам выведать, способен ли он столь ловко потрудиться над умывальником? Не может же такого быть, чтобы он оказался на все руки мастером?

— Легче легкого, — пожимает плечами Анна. — Любой опытный сиделец знает, как снять обычные наручники. И уж тем более это знает Курицын, с его-то опытом побегов. А вот если в корпусе замка забыть тонкую стружку, то наручники заклинит. Тут ты либо профан в механике и остаешься в браслетах, либо проявляешь инженерную сметку и освобождаешься.

Прохоров несколько минут смотрит на нее озадаченно, а потом ухмыляется:

— Вот будет конфуз, если он от нас тоже сбежит.

— Ну, охраняйте получше, — философски отвечает она.

— Охраняем. Выписали из отдельного корпуса жандармов несколько надежных ребят.

— Своих не хватает?

— Свои могут и придушить Курицына ненароком, — угрюмо говорит Прохоров. — За Федю… Ступайте-ка вы пока за инструментами.

Она кивает и послушно спешит в мастерскую. Возвращается одновременно с Архаровым — и таким она его, кажется, прежде не видела. Сейчас он неуловимо похож на гончую, азартно преследующую добычу.

— Помчали, братцы! — командует он энергично, а потом неожиданно придерживает Анну за локоть: — А вы будьте добры в мой экипаж.

Она только глаза закатывает. Всем хорош филер Василий, но уж больно болтлив.

Времени зря шеф не теряет и, стоит им только тронуться, приступает к допросу:

— Анна Владимировна, вам деньги понадобились?

Она разглядывает его распухшую губу и задается вопросом, как тяжело рассказывать родителям о гибели их сына.

— Я на вас, Александр Дмитриевич, разорюсь скоро, — вслух говорит она. — Вы мне еще тридцать копеек из поезда не вернули.

— И снова должен? — удивляется он.

— Теперь уж тридцать рублей.

Он молча достает из нагрудного кармана бумажник и скрупулезно отсчитывает бумажки. Протягивает ей.

— Тридцать копеек еще, — въедливо напоминает Анна.

Он вздыхает только и звенит медяками. Она с усмешкой обменивает их на письмо от матери. Архаров колеблется:

— Кажется, это личное.

— Да чего уж личного, если даже к ростовщику тайком не сбегать.

Пока он читает, Анна думает о том, что ей нравится, когда он выполняет ее требования. Есть в этом что-то удивительно правильное.

Архаров возвращает письмо довольно быстро.

— Что ж, по крайней мере, искать Елену Львовну нам не придется, — замечает он спокойно. — Так если вы получили неожиданную премию от Ярцева, с чего же меня взялись грабить?

— С того, что Ермилов просил о некоей услуге, а я ему гордо отказала. Так и заявила: не могу, миленький Лев Варфоломеевич, поскольку служу у Архарова.

— Возвращайте тридцать рублей! — возмущается он. — Я не собираюсь платить вам за то, что вы ведете честную жизнь! Вы за это, между прочим, жалованье получаете.

— А вы отнимите! — задиристо отвечает она.

Он откидывается на сиденье, прищуривается, смотрит изучающе.

— Предлагаете? — уточняет коротко.

И ей нестерпимо хочется покраснеть. К счастью, пар-экипаж подбрасывает на ухабе, и жгучесть мгновения испаряется.

— Вечером нас ждут у Данилевского, — скучно уведомляет Архаров.

— А я там зачем? — хмурится она.

— Затем что ему любопытно с вами познакомиться. А мне любопытно, что он расскажет о сиротках.

У Анны портится настроение. Мелькать среди высокопоставленных персон ей не очень-то хочется. Светский мир крохотный, а слухи там разлетаются с невероятной скоростью. Да и чересчур легко нарваться на старых знакомых.

— Ну, по крайней мере, вы получите бесплатный ужин, — утешает он. — Повар, по слухам, у графа отменный.

— Ну, по крайней мере, ужин, — вяло бормочет себе под нос она.