Неисправная Анна 2

Глава 22

Утро понедельника начинается громко: Анна едва успевает снять пальто в мастерской, как из-за стены раздается пронзительный визг. Голубев от изумления роняет очки, а Петя аж приседает, будто в него стреляют.

— Это Началова, — соображает Анна и жалеет, что у нее нет револьвера. Впрочем, все равно она не умеет им пользоваться и не собирается геройствовать. Неужели новое нападение?

Они осторожно выглядывают в холл, но дежурный Сема на своем месте, и всё вокруг выглядит спокойно, поэтому Анна лишь пожимает плечами и уже собирается вернуться к своему месту, но Петя смотрит на нее осуждающе:

— А если Ксению Николаевну убивают?

— Ну так бегите и спасайте ее, — насмешливо советует она.

Он облизывает губы, а потом снова выглядывает в холл, отчаянно жестикулирует, пытаясь издали узнать у Семы, что происходит. Тот в ответ тоже изображает некую пантомиму: сначала машет руками, как крыльями, а потом свешивает набок голову, чиркая себя ладонью по горлу.

— Вознеслась? — удивляется Голубев.

Анна хохочет, и даже старый механик улыбается. Из соседнего кабинета выходит Феофан, несет на вытянутых руках что-то, завернутое в тряпку.

— Мертвый голубь, — говорит он.

— Боже, неужели он не нашел места получше, чтобы бесславно погибнуть? — удивляется Анна. — Как он вообще попал внутрь?

— Ксения Николаевна забыла закрыть окно? — предполагает Петя.

— Ну, у нас к счастью, целый второй этаж превосходных сыщиков, — хмыкает она. — Полагаю, они разберутся в этом таинственном происшествии.

У Семы загорается зеленая лампочка на столе — и все мигом забывают о голубе. Пора подхватывать свои отчеты и подниматься на совещание.

Началова бледна и прикладывает к носу надушенный платочек. Кабинет заволакивает пряным запахом такой густоты, что Архаров молча открывает окно. Ледяной воздух весело врывается внутрь, и бумаги на начальственном столе шелестят.

Бардасов и Петя отчитываются по делу о гильотине, оказывается, это два купца не поделили патент на механизм по забою скота и решили спор с помощью смертоубийства.

Озеров появляется как раз в ту минуту, когда Бардасов передает Архарову папку с законченным расследованием.

— Убийца — хирург, — объявляет патологоанатом с порога. — Возможно, мой коллега. Все сделано с безупречной аккуратностью, ни одного лишнего надреза, края ровные. Более того — он использовал ампутационные ножи и костные пилы отличного качества. Прекрасная работа.

— Наум Матвеевич, — качает головой Прохоров, — вы бы поумерили свои восторги.

— Простите, друзья, — спохватывается Озеров, — просто мало кто меня так впечатлял… Что с вами, барышня? — поворачивается он к Началовой. — Вы решили нас всех уморить и заморозить?

— В моем кабинете был найден мертвый голубь, — всхлипывает машинистка.

— Ну так принесли бы его ко мне, — патологоанатом аккуратно забирает у нее платочек и выбрасывает в открытое окно. После чего захлопывает его. — Я бы выяснил, отчего несчастный скончался.

— Вам смешно? — не верит Началова.

— Ну что вы. Я скорблю по божьей твари, — очень серьезно отвечает Озеров. — Что касается актрисы Вересковой — то она умерла от яда, смешанного с вином. Это произошло примерно на рассвете. Убийца тщательно омыл ее тело, не оставив ни капли крови. Обработал лицо и открытые участки тела консервирующим составом. Надел на покойницу платье и драгоценности… Любопытно — что он сделал с настоящим сердцем? Не бросил же собакам.

Медников чуть бледнеет, но мужественно отчитывается за свою часть работы:

— Мы нашли прислугу — двух горничных и кухарку. Вчера Аглая Филипповна дала всем выходной. Барышни уверены, что она ждала особого гостя… Поскольку без посторонней помощи даже ванну не в состоянии была принять.

— Особого гостя? — тут же вцепляется в эти слова Прохоров. — Кого именно?

— Этого прислуга не знает, но все трое твердо уверены: в последние полгода у Аглаи Филипповны завелся тайный сердечный интерес.

— Что мы о нем знаем?

— Ничего, — виновато признается Медников. — Театральные заметили только, что их прима стала еще более раздражительной и капризной. По правде говоря, за последние месяцы она изрядно всех извела своими придирками.

— У Вересковой была плотская близость перед смертью? — ровно спрашивает Архаров.

— Ничего такого, — отвечает Наумов. — Ни беременности, ни следов мужского семени.

Началова только вздыхает прерывисто.

— Кто-нибудь вообще видел этого кавалера? — спрашивает Архаров.

— Как будто никто. Цветов и драгоценностей ей присылали в избытке — в поклонниках Верескова никогда недостатка не имело. Но она оставалась к ним равнодушной. А про тайную симпатию прислуга сделала умозаключения из-за меланхолии хозяйки и беспричинных слез.

— Женщины, приближающиеся к сорокалетию, бывают слезливыми, — замечает Озеров.

— Юрий Анатольевич, вы успели проверить бумаги Вересковой? — уточняет Архаров.

— Начал, но не завершил покамест. Там сплошь тексты ее ролей и театральные сценарии, а также записки от ценителей ее достоинств. Кроме того, Верескова тяготела к рисованию, но кажется, ей не хватало терпения на законченные рисунки. Только эскизы и наброски — ромашки да васильки, облака, пейзажи.

— А эскиз механического сердца? — интересуется Анна. — Лилий?

— Пока нет. Да там этих бумаг — три мешка, — объясняется он, удрученный собственной медлительностью.

Она докладывает о сердце: про заряд и про братьев Беловых.

— Наум Матвеевич, а у разных людей сердца разных размеров? — задается Анна вопросом в итоге. — Женщина, заказавшая латунное, назвала точные размеры. И изделие полностью закрыло отверстие в ее груди.

— Ну конечно, Анечка. Верескова была дамой роскошной, полнотелой. И ее сердце крупнее, чем, скажем, у вас.

— Правда? — изумляется Анна. — А если я раздобрею, так у меня и сердце увеличится?

— Увеличится, Анечка, непременно увеличится. Чем больше тело, тем больше крови надо по этому телу разогнать. Станете вы пышной барыней — и сердце ваше потяжелеет, стенки потолстеют. Я в прозекторской таких насмотрелся: у иной купчихи, оно что в три обхвата, — как у доброго бычка.

— И что же? Убийца Верескову линейкой мерил? — все еще недоумевает она.

— Опытный хирург и без линейки обойдется, ему довольно взглянуть на пациентку — и он уже примерно знает, с чем имеет дело. Рост, ширина спины, объём талии… А уж если он ее слушал стетоскопом… Просто взглянуть на Верескову в театре — мало. Там корсет, драпировки, черт ногу сломит. А вот если она была его пациенткой — тогда другое дело. Тогда он знал её комплекцию с профессиональной точностью. И мог заказать сердце, не ошибившись.

— А если она была его любовницей? — не унимается Анна.

— Да, этого могло быть достаточно, чтобы заказать сердце более-менее правильного размера, — соглашается Озеров.

— Ищем тайного возлюбленного-врача? Просеивать поклонников Вересковой — что перебирать песок, — удручается Медников.

— Ну или доктора, который ее лечил, — скрупулезно добавляет Архаров.

— А Левицкий? — вдруг спрашивает Голубев.

— О, не беспокойтесь о нем, — смеется Прохоров. — Мы с Александром Дмитриевичем нашли способ извлечь из этого писаки пользу для отдела СТО.

— Окно было закрыто, — шепчет Петя, когда они спускаются вниз.

— Какое окно? — не понимает Анна.

— Окно в кабинете Ксении Николаевны.

Дело о мертвом голубе, соображает она. Вот для чего Началова после совещания задержалась в кабинете шефа.

— Стало быть, кто-то намеренно положил дохлую птицу на ее стол, — оживленно добавляет Пети.

Тут Анна наконец складывает два плюс два и задается вопросом: ради бога, где Зина вообще раздобыла этого голубя? Не стреляла ведь в него из рогатки?

— Александр Дмитриевич этого просто так не оставит, — жужжит Петя у нее над ухом, — он терпеть не может беспорядков в отделе. И кому сумела досадить такая очаровательная барышня…

— Александр Дмитриевич станет вникать в подобные глупости? — хмурится Анна. Не хватало еще, чтобы из-за своей мстительности подруга лишилась заработка!

— Всенепременно станет, — уверенно заявляет Петя. — В прошлом году два жандарма что-то не поделили, и один тишком тухлые яйца разбил на тулуп другого… Так Архаров не угомонился, пока во все детали не влез… Сыщики они все такие, въедливые да неугомонные.

Встревоженная, она замыкается в молчании и пока решает не вмешиваться. Как бы хуже не сделать.

Перед самым обедом в мастерскую заглядывает Медников:

— Анна Владимировна, я отобрал наброски мужских портретов, найденные в бумагах Вересковой. Съезжу в театр, расспрошу у тамошней публики, кто есть кто на картинках.

— Конечно, Юрий Анатольевич, — растерянно говорит Анна. С чего это ему приспичило ей отчитываться?

Медников смущенно объясняется:

— Я подумал, вдруг вам интересно.

Петя и Голубев переглядываются. Сыщики редко вспоминают, что механики тоже способны увлечься расследованием, и тактика новенького явно выбивается из привычных традиций.

— Спасибо, — тепло произносит Анна, очень тронутая этим жестом.

— Ага… Я потом расскажу о результатах, — приободряется Медников и уходит.

— Вот вам и индюк, — задумчиво тянет Голубев.

— Это щи, которыми встретила гостей наша Зина, творят чудеса, — тут же находит разумное объяснение Анна. — А мне надо съездить в жандармерию и вернуть им улику.

— Отправьте курьера, — советует Петя, изнывающий над скучнейшей экспертизой сейфа. — Зачем самой-то мотаться туда-сюда по Петербургу?

— Нельзя, — отказывается она и уже тянется к пальто, как дверь в мастерскую снова скрипит. Голубев специально запрещает ее смазывать, чтобы не оказаться застигнутым врасплох внезапным посетителем.

— Анна Владимировна, у меня ликограф барахлит, — жалуется Началова.

Приходится откладывать жандармерию и идти в соседний кабинет.

— Что такое?

— Лица выходят перекошенными, — нервно говорит машинистка, — глаза в одну сторону смотрят, а нос повернут в другую… Этот прибор неисправен.

— Не может такого быть, — твердо и спокойно возражает Анна, — я ведь его проверяла. Сейчас посмотрим.

Она аккуратно принимается отвинчивать рамку-держатель для стеклянных пластин. Здесь холодно, как на улице, все окна нараспашку. Бедная Началова зябнет, но все еще брезгливо принюхивается.

— Запаха мертвой птицы не чувствуется, — утешает ее Анна. — Можете перестать уже мерзнуть.

— Мне кажется, он будет преследовать меня вечно, — сетует Началова. — Это просто ужасно… Кто мог поступить со мной с такой вопиющей жестокостью?

Вопиющая жестокость — это нечто совсем иное. Например, отравленный пар в лицо или вырезанное сердце. Наверное, на этой службе они все просто перестают ужасаться обыденностям.

Лучше всего сосредоточиться на ликографе и не вступать в эту бездну, чтобы не ляпнуть лишнего.

Анна никак не может найти в себе сил, чтобы посочувствовать Началовой по-настоящему. Случись с ней такой досадный пустяк, она бы попросту выбросила птицу и не сочла повод достаточно веским, чтобы беспокоить шефа. Но для благополучной барышни, не прошедшей суд и каторгу, произошедшее может казаться чрезмерным. Умом это можно понять, да только сердце все равно остается черствым.

— Вы слишком сильно зажимаете фиксаторы или вставляете пластины под неверным углом, — произносит она размеренно.

— Анна Владимировна, — Началова подсаживается к ней, — ну объясните же мне! Я ведь вижу, что с вами здесь считаются, а ведь вы тоже недавно пришли… Или вам тоже поначалу мертвых птиц подбрасывали?

— Разве что не подбрасывали… Видите, лапки фиксаторов погнулись? Я вам еще раз покажу, как правильно работать с ликографом.

— Да поговорите же вы со мной! — восклицает машинистка умоляюще.

Анна вздыхает и меняет отвертку на плоскогубцы.

— Ксения Николаевна, это не сразу понимаешь — но люди на этой службе привыкают к жестокости. Ты видишь это изо дня в день, и тебя уже сложно пронять. Наум Матвеевич ведь не над вами подшучивал на совещании, а над тем, какую драму вы разыграли из воздуха.

— Я разыграла? — с негодованием выдыхает Началова.

Нет, не умеет Анна правильно подбирать слова. У нее только две манеры вести беседы: говорить, что думает, или по-светски чирикать о погоде. Ну и еще она превосходно умеет молчать. А вот утешать скорбных дев никак не выходит.

— Вы не понимаете, — взволнованно откровенничает Началова. — Это ведь не просто злая шутка… Это попытка выжить меня из отдела.

— Ну нет, — ошарашенно возражает Анна. — Кому бы такое понадобилось?

— А думаете, мало желающих на мое место?

— Думаю, не слишком много. Мы долго не могли найти машинистку, а ваши способности и навыки куда шире. Полагаю, вы просто кого-то обидели, и этот кто-то обиделся.

— Что вы такое говорите! Мое воспитание не позволило бы проявить бестактность!

— Ксения Николаевна, — начинает Анна сначала, — вы и сами видели во время нападения на наш отдел, как сильно мы зависим друг от друга. Если бы я не нажала охранную кнопку, если бы Сема не вызвал подмогу… Вот почему Александр Дмитриевич не потерпит дрязг в отделе — это может стоить очень дорого.

— Александр Дмитриевич поручил мою защиту никчемному старику! — с обидой выкрикивает Началова.

— Кому?

— Да Прохорову же! Только и умеет, что чаи по кабинетам гонять. Вот уж кому давно пора в отставку… Разве мало молодых сыщиков?

— Ох, милая моя, — качает головой Анна, признавая свое бессилие. — Не вздумайте сказать подобное еще кому-нибудь, одной птичкой тогда не отделаетесь. Давайте я вам разъясню кое-что, раз уж вы сами не видите… Григорий Сергеевич — не просто опытный, умный и проницательный человек, он ведь еще и наставник Александра Дмитриевича. Между ними особая связь, когда-то Архаров начинал свою карьеру под началом Прохорова. И вы действительно можете остаться без места, если позволите себе подобные выпады и впредь. И это касается не только одного никчемного старика, но и каждого, кого Александр Дмитриевич выбрал в свой отдел.

Тут Анна поняла, что ее голос срывается и замолчала, пораженная нежданной вспышкой гнева.

А у Началовой дрожат губы, на глазах — крупные слезы. Да чтоб ее.

— Ксения Николаевна, — заключает она холодно, — я не знаю, где вы получали свое воспитание, но оно изрядно хромает.

— Как вы смеете!

— Просто вставляйте пластины правильно, — Анна завинчивает рамку снова, — и тогда новых неисправностей с ликографом не будет.

Она вылетает из конторы в такой ярости, что даже забывает и про Феофана, и про служебный пар-экипаж. Просто хватает первого попавшегося возницу, скучающего в ожидании пассажиров прямо у ступеней здания на Офицерской.

Анна называет адрес и забирается внутрь, закрывает глаза, пытаясь утихомириться.

Никчемный старик! Никчемный старик!

А вот теперь уже самой хочется засучить рукава и подбросить Началовой не просто злосчастного голубя, а целую дохлую кобылу.

Но ведь это бесполезно — Началова просто не понимает, как обижает людей направо-налево. В ней будто нет какой-то важной детали, отвечающей за душевную тонкость. Напрасно Анна обвинила ее воспитание, это никак не связанные вещи. Зина выросла при грубой необразованной матери, а вот уж кому деликатности не занимать.

Лучше всего смириться с некой особенностью этой барышни, она ведь довольно полезна, ну а что с характером не повезло — так покажите, у кого он простой и легкий.

У каждого свой изъян, тут уж ничего не попишешь.

Когда пар-экипаж останавливается, Анна уже обретает спокойствие или что-то на него похожее. Она открывает дверцу и застывает, глядя на бескрайнее снежное поле перед собой. Почему они здесь, а не на шумной Пантелеймоновской улице?

— Вы привезли меня не туда, — кричит она вознице, а сердце уже леденеет от предчувствия крупной беды.

Кабина качается, когда возница выходит на улицу. Вот он появляется перед ней: морда злодейского вида, кривая усмешка, недобрый прищуренный взгляд.

— Тихон, — шепчет Анна, мгновенно узнав громилу из приюта, который отводил ее на Вяземку.