Неисправная Анна 2

Глава 08

Губы Архарова сухие и горячие, и Анна искренне изумлена тем, что действительно целуется с ним. Для женщины, решительно поставившей крест на подобного рода связях, это настолько нелепо, что остается только вцепиться в темный сюртук покрепче. Все ощущения теряют привычную размытость, которая надежно защищала ее с самого ареста. Возможно, так прозревает слепец — и тут же сходит с ума от невыносимой яркости красок.

Близость к другому человеку, мужчине, бьет наотмашь, куда сильнее удара тока, который она уже получила сегодня. Несколько секунд Анна борется со страхом и волнением, но Архаров уже обнимает ее, прижимает к себе, и его порыв подхватывает ее тоже.

Как и прежде, он почти ничем не пахнет, но если уткнуться носом в его щеку, то можно поймать совсем слабый аромат мыла. Подбородок едва колючий, она касается его кончиком языка — и щекотка отзывается в самом низу живота. Пальто между ними, которое Архаров так и не успел повесить, как толстая стена, право слово. Анна пытается отстраниться, чтобы избавиться от него, но куда там! В каком-то неуклюжем бесстыдном вальсе они перебираются из прихожей в гостиную и всë же теряют по дороге пальто, а еще шейный платок и сюртук. Царапина и правда не похожа на опасную — длинная и тонкая.

Пуговицы — вот настоящий оплот добродетели. Анна и Архаров путаются руками, расстегивая то его рубашку, то ее платье. Он то и дело отвлекается, припадает губами к ее обнажающейся коже, от горла вниз, к новой преграде из сорочки. Хорошо хоть корсет совсем простенький, она просто дергает шнуровку, помогая себе дышать.

Волнение скапливается там, где обжигают поцелуи. Анна и не помнит, когда еще ее жизнь была настолько проста и понятна, когда ее голова была лишена всяких сомнений. Желание, возникшее не так давно, — присвоить Архарова себе — становится нестерпимым. Она не намерена ему отдаться, она намерена его взять. Это дарит немыслимую свободу.

Всë равно ведь он знает ее как облупленную, видел в самых страшных, самых мучительных положениях, так что больше не стыдно. Анна толкает его к дивану, не давая времени избавиться хотя бы от брюк, перешагивает через платье, седлает. Крепко держит за скулы, внимательно наблюдая за переливами — почти в черный — в серых глазах. Ей жизненно важно видеть сейчас это лицо, необыкновенно выразительное, полное поражения и нетерпения.

И важно видеть, как приоткрываются в беззвучном вдохе его губы, когда она проводит по его плечам, спуская вниз рукава расстегнутой рубашки вместе с подтяжками, и — выдох — цепляет ловкими пальцами пуговицу на поясе его брюк, а потом расстегивает крючки. Он задирает ее сорочку, тянет вниз панталоны, и она приподнимается, помогая ему. Ловит поцелуи, на шее и ниже, а потом снова обхватывает ладонями узкое лицо. Глаза в глаза, губы в губы, не остается ничего, кроме их сбивчивого дыхания и медленного движения вниз. Между ног горячо, влажно, она замирает почти на весу, позволяя себе ощутить эту плотность в себе. Лицо Раевского вспыхивает и исчезает, всë становится совершенно неважным. Только архаровские глаза, в которых отражается она сама.

— А Надежды ведь нет дома? — спрашивает Анна, разглядывая потолок. Она уже успела отдышаться, но всë еще слишком ленива, чтобы двигаться. Они по-прежнему на диване, в гостиной, пропахшей едва схлынувшей страстью, одежда у обоих в полном беспорядке.

Архаров беззвучно смеется, целует ее в плечо:

— Не поздновато ли ты спохватилась? Нет, Надежда сегодня не приходила, у нее выходной.

— Повезло ей, — с усмешкой замечает Анна, потягиваясь. — Невелика радость — стать свидетельницей такой распущенности.

— Ты голодна? Накормить тебя ужином?

Она всегда готова поужинать, особенно на дармовщинку, но только не теперь. Теперь ей пора выметаться отсюда и, может, даже попытаться обдумать произошедшее.

Пока думать не получается.

Анна садится, удрученно разглядывает предметы одежды на полу и берется за тесемки распущенного корсета.

— Ты собираешься уйти? — не верит своим глазам Архаров.

— А что же? Станем играть в благопристойность и вести светские разговоры за столом?

Он молча запахивает на себе рубашку, и этот жест приводит ее в раздражение — в конце концов, Архаров не красна девица, чтобы уязвляться на пустом месте!

Анна больше не глядит на него, одевается молча, и всë же ее укалывает легкое сожаление по той легкости, которая владела ею совсем недавно. Словно наяву она слышит щелчки заклепок своих доспехов, которые входят в пазы. Это неприятно — возвращаться из тепла в холод, и ее нервы не выдерживают. Прежде чем поднять свое пальто, Анна наклоняется и целует неподвижного Архарова — долго.

— Может, всë-таки останешься на ночь? — спрашивает он.

— И что я скажу Голубеву? Мол, так и так, грешила с начальством? Не усложняйте, Александр Дмитриевич.

Он снова меняется — от отчуждения перетекает к веселому ехидству. Вальяжно закидывает руки за голову, разглядывает ее с интересом:

— Стало быть, Анна Владимировна, вот как теперь будет? Вы будете появляться здесь, коли вам припечет, и уходить, как только я вам наскучу?

— Жалуетесь?

— Отнюдь. Наблюдать за вашими метаниями никогда не скучно.

Всë-таки обиделся, всë-таки защищается.

— Александр Дмитриевич, — строго говорит Анна, норовя побыстрее вынырнуть из этой неловкости, — вы только не принимайте меня близко к сердцу.

Он так искренне смеется, что она тут же понимает: не принимал и принимать не намерен. Слишком самоуверенно, значит, у нее вышло.

Разумеется, между ней и Архаровым не может быть ни душевной близости, ни нежности.

— И всë-таки давайте поужинаем, — приглашает он снова. — Игры в благопристойность разбавляют излишне густой цинизм.

Анна обдумывает его слова.

— Хорошо, — соглашается она медленно. — При одном условии: вы подробно расскажете мне обо всех сделках с моим отцом. Не хочу завтра услышать новые подробности от него. В родном доме удержать лицо мне будет сложнее.

— Что? — он даже чуть бледнеет, но всë еще спокоен. — Стало быть, вот почему вы сегодня примчались? Знаете, я отзываю свое предложение. Ступайте на все четыре стороны, Анна Владимировна.

— И вам доброго вечера.

Она поднимает свое пальто, но надевает его уже в прихожей. Находит свой пуховой платок — в самом углу, выходит на улицу. Зима сразу бросает ей в лицо целую пригоршню снега. Холодно. Как же холодно. А до весны еще так далеко.

Анна стоит на верхней ступеньке, глядя на вьюгу перед собой. Злится.

Оглядывается на движение за спиной — дверь распахивается, Архаров появляется на пороге. Снег падает на рубашку, белое на белое.

— Я ведь не подорожник, Анна Владимировна, чтобы вы прикладывали меня всякий раз, когда вам больно, — говорит он расстроенно. — Вы никогда не пробовали думать обо мне как о живом человеке?

— Пробовала, — отвечает она без промедления. — Но оказалось, что Саши Баскова не существует.

У него дергается рот от этих слов, но Архаров упрямо молчит, упрямо мерзнет. Ей становится стыдно — она ведь обещала себе простить его сыщицкое рвение. А всë равно занозит, а всë равно отравляет.

Полная ледяного бешенства, Анна возвращается в дом. Без спроса сворачивает в кабинет, находит на письменном столе писчую бумагу, перо и строчит стремительно:

«Дорогой Виктор Степанович, я сегодня не приду ночевать, поскольку остаюсь у Александра Дмитриевича. Анна».

Она яростно протягивает записку Архарову:

— Велите отправлять?

— Осмелитесь ли? — он быстро глядит на записку и снова впивается в Анну внимательным, пронзительным даже взглядом.

— Полагаете, мне есть что терять?

Он пожимает плечами:

— Ну коли угодно…

— Сумасшедший, — шипит она, вырывает у него записку и комкает ее. Пишет новую: «Сегодня не приду. У меня всë благополучно, гощу у старых друзей. Анна». Отдает ее Архарову:

— Пусть ваши фискалы побегают.

На его месте она бы выставила себя из дома немедленно, но терпения Архарову не занимать. Он молча выходит, а Анна обессиленно бредет за ним, замирает на месте, вдруг потерявшись. Ну и кому она сделала хуже? Оставаться тут на всю ночь ведь и правда невыносимо, по крайней мере после того, как они только что снова изранили друг друга.

Это честная ничья — Анна сделала, как он просил, но Архарову вряд ли это принесет хоть какую-то радость.

— Всë это бессмысленно, — бормочет она, прикладывая холодные руки к тяжелому лбу, — так бессмысленно.

— Ты права, — откуда-то откликается Архаров. — Но жизнь вообще довольно странное изобретение.

Она идет на его голос и попадает на кухню. Оглядывается с интересом.

— Боже мой! — говорит с возмущением. — Ручной насос для воды? Вы шутите, это же прошлый век! А это еще что за сооружение? Нагревательный котел? Мне стыдно за такое варварство. А на плиту и смотреть больно! У вас хотя бы инструменты есть? Регуляторы тяги совсем расшатались.

Он моргает, стоя посреди просторного помещения с бужениной в руках.

— Подожди, я за тобой не успеваю, — говорит умоляюще. — Мы еще ругаемся или уже помирились?

— Ну хотя бы плоскогубцы мне дай, — требует она.

Он растерянно оглядывается, пожимает плечами:

— Может, вон в том шкафчике? Ань, да я понятия не имею!

— А вот угорит твоя Надежда, как ты тогда запоешь? — огрызается она, открывает указанный шкафчик и тяжело вздыхает: там банки с крупами. В ящике со столовыми приборами обнаруживаются щипцы для сахара, и Анна, ворча, использует их с риском согнуть.

— Латунь мягковата, надо бы стальные втулки, — наставляет она между делом.

Архаров накрывает на стол тут же: режет буженину, достает квашеную капусту, хлеб, бутылку кваса. Анна искоса поглядывает на это роскошество.

— Да-а, Александр Дмитриевич, этак вы барышню не проймете, — насмешничает она, но уже без злости. Ужин холостяка забавный и немного трогательный, и ее понемногу отпускает. Да что она на него взъелась-то, в самом деле? Сама же пришла.

— Чем богат, Анна Владимировна, — в тон ей отвечает он.

Они устраиваются за тесным столом, не перебираясь в столовую. От еды Анна сразу добреет, на нее нападает лирично-любопытный дух.

— Коли вы о своих сделках говорить не намерены, — заводит она новый разговор, — так объясните мне: с чего это вы меня вдруг возжелали? Что за странные прихоти?

Он меланхолично жует, глядит на нее с грустной иронией. Глотает — кадык двигается по шее, отчего царапина чуть шевелится, и Анна ловит себя на мысли, что ей хочется поцеловать эту царапину.

— Знала бы ты, как часто я сам себе задавал этот вопрос, — отвечает неспешно. — Как ты понимаешь, мне вовсе не свойственные внезапные приступы бурной страсти.

— Нашел ответ?

— Более-менее. Согласно моим длительным размышлениям, что-то поменялось в тот вечер, когда я тебя уволил, — беспечно объясняет он. Для по-настоящему серьезных разговоров они еще недостаточно остыли.

— Из-за сожженного досье Раевского? — припоминает она. — Ты действительно сумасшедший. Я была уверена, что ты готов был мне шею свернуть…

— Я и был готов, — соглашается он, и тень давнего негодования касается его глаз. — Снова и снова, одни и те же глупости ради человека, который просто тебя использовал в целях личного обогащения. Ну не может же быть, думал я, чтобы ты совсем не поумнела за восемь лет. Даже после прощания с Тарасовой в крепости…

— Я тебе уже объясняла, что не пыталась защитить его, — вспыхивает она.

— Да. Ты сказала, что впервые защищала себя. И что ты всë еще пьяница, которая держится далеко от бутылки. Чистишь сюртуки извозчикам… Помнишь?

— Не очень, — признается она. — Я была не в том состоянии, чтобы понимать, какую чушь несу.

— Анна Аристова — и извозчики! Анна Аристова — и вдруг в кои-то веки откровенная. Наверное, впервые после возвращения ты была честна со мной. И я вдруг увидел тебя… да не знаю я, как описать, Ань, — перебивает он себя досадливо. — Раненая, злая, упрямая, гордая… Живая, наверное. А может, твое безрассудство просто заразительно.

Она хохочет.

— Са-аш, — стонет протяжно, — теперь понятно, отчего ты всë еще не женат. Кто же стерпит подобные комплименты!

Он перегибается через стол и целует ее, а она отбрыкивается, ерничает:

— Да уж живая женщина всяко лучше покойной!..

— Уймись ты, — он перехватывает ее за руки, перетягивает к себе на колени. — Я в конце концов сыщик, а не поэт!.. И я снова подпустил тебя слишком близко к себе… Только на сей раз всë совсем иначе. Ты изменилась, я изменился. В нас не осталось прежней наивности, ты уже не горишь, а тлеешь. Ну что же, видать, мой черед.

Она притихает, сдувает волосы, упавшие ему на лоб. Каким-то непостижимым образом та давняя, неслучившаяся дружба продолжает невидимо связывать их.

— Тебе придется и дальше быть моим подорожником, — произносит Анна тихо. — Тут ничего не попишешь, мне ведь нечего отдать взамен. Сейчас я могу только брать.

— Знаю, — он мрачнеет. — Просто сегодня ты застала меня врасплох. Я-то ведь уже успел размечтаться, что ты пришла проведать раненого героя.

Она скептически задирает бровь.

— Даже укус, который я тебе оставила, опаснее этой ссадины, — рассудительно указывает на очевидное и устраивается поудобнее, чтобы ухватить еще один кусок буженины.

— Кстати, о том вечере, когда ты меня увольнял… ты только не взбрыкивай снова, мне правда интересно. Что бы ты сказал своему подельнику, если бы выставил меня вон?

— Кому?

— Папеньке, вестимо.

— Владимир Петрович — человек разумный. В общем, он изначально не верил, что ты удержишься в полиции.

— Да неужели? — цедит Анна.

— Его идея состояла в том, чтобы отправить тебя на один из его заводов. Но тут перед нами возникало две сложности. Первая — твое возвращение в Петербург. Вторая — паспорт. Мой вариант сложнее, но зато сулит больше выгоды в будущем. Так что, уволив тебя, я бы сказал правду: ты уничтожаешь улики и разрушаешь работу моего отдела. Владимир Петрович принял бы это объяснение, поскольку и сам в своих цехах не допустил бы подобного. Ну а высшие полицейские чины только вздохнули бы спокойно: пусть Аристов сам за свою дочурку теперь отвечает, с них взятки гладки. Они бы не стали заводить новые бумажки с твоей высылкой. Тебя, вероятнее всего, прямо из служебного общежития отвезли бы к отцу, а дальше, как Владимир Петрович изначально и предлагал, завод.

— И я бы там зачахла, — ежится Анна. — И почему, скажи на милость, я бы не удержалась в полиции?

— Потому что ты ненавидела полицию в целом и меня лично. Мы с Владимиром Петровичем этого ожидали и опасались, что ты не справишься со своими чувствами. Но ты очень цепко ухватилась за единственный шанс и даже не представляешь, как меня это восхищает. Нет ничего безнадежнее, чем спасать того, кто не желает быть спасенным. Силы воли тебе не занимать.

Анне хочется вернуться в кабинет и записать на бумаге: она восхищает Архарова. После стольких лет всевозможных унижений слышать сие неимоверно приятно.

Тут ее осеняет новая идея: а не стали ли желания Архарова следствием его роли спасителя? Надзирателя и доносчика, шепчет злопамятный внутренний голос. Ну вроде как ты привязываешься к кутенку, которого подобрал на улице. Или, бывает, что тюремщики привязываются к пленникам… Нет, если продолжать в том же духе, они снова схлестнутся.

— Правда, наша служба — это как преступления наоборот, — Архаров ухмыляется. — Азарт и риски те же, только в итоге тебя не ждет каталажка. Так что тут сыграла ставка на некоторую авантюрность твоей натуры.

А вот это уже не так приятно.

— Понятно, — сухо отзывается она. — Покажешь мне ванную? Туда мне тоже следует взять щипцы для сахара?..

Лежа в горячей воде, Анна мечтает об одном: принести сюда свои инструменты и как следует затянуть все разболтанные узлы и заменить все манжеты на новые.

У Архарова не самая широкая кровать, и Анна стоит перед ней, кутаясь в слишком большой для нее халат. За дверью плещет вода. За окном идет снег. Пар-буржуйка пышет жаром.

Она как будто попала в совсем другую, незнакомую действительность, где ей предстоит лечь в постель с мужчиной. Они ведь так давно знакомы — и знают друг про друга слишком много и слишком мало. Она считается погубленной, а он делает блестящую карьеру.

Это неправильные и глупые отношения, которым суждено всегда оставаться в тайне. Возможно, Архарову и простят то, что он путается с поднадзорной, но только до тех пор, пока не грянет громкий скандал. Коих, по словам Голубева, Зарубин боится как огня.

Отчего она снова выбрала неподходящего мужчину?

С чувством, что совершает непоправимую ошибку, Анна решительно сбрасывает халат и забирается под толстое ватное одеяло. Ждет и гадает: а какой мужчина для нее подходящий? По словам Началовой, приличный к ней не приблизится, а неприличного отец не подпустит к Анне и на пушечный выстрел. О, она больше не строит иллюзий, что обрела независимость от него. Этого, судя по всему, никогда не случится.

Завтра ее ждет такой тяжелый разговор, а сегодня — вот Архаров возвращается к ней — Анну ждет долгая ночь. Которая обещает быть очень жаркой, ну, если только они не начнут снова разговаривать.

С разговорами у них пока выходит куда хуже, чем с блудом.