Неисправная Анна 2

Глава 38

— Тяга к лицедейству, говорите вы? — задумчиво тянет Бубнов. Его голос не кажется напуганным, скорее, врач немного рисуется. — Вы ведь сыщик, стало быть, вам знакомы передовые теории Ломброзо, которые он изложил в своей книге «Преступный человек»?.. Я не уверен, что ее издавали в России, но вы наверняка читаете по-итальянски, правда?

— Неправда, — Медников как будто немного растерян.

— Как же вы тогда понимаете людей, которых задерживаете?.. Или на вашу долю выпадают только мужики, укравшие краюху хлеба?

— Константин Орестович, давайте поговорим о вас, а не обо мне.

— Нет-нет, мы поговорим о моем отце. Ломброзо утверждает, что наклонность к преступлению — это не порок, приобретенный от своей распущенности. Это недуг, заложенный в крови, в самой природе человека. Истинный преступник рождается таковым. Мой отец, увы, был из породы полубезумных, тех, кого Ломброзо называет маттоидами. Это люди, стоящие на грани. Они ещё не совсем помешаны, но и не здоровы, и гибельное безумие передается в их роду из поколения в поколение… Я всего лишь сын своего отца, господин сыщик. Это значит, что наследственное вырождение коснулось и меня. Знание первопричины дарует странное облегчение. Я уже не терзаюсь вопросом, почему испытываю те или иные чувства, не ищу в них моральную вину. Я просто знаю: это говорит моя наследственность, моя больная кровь. Я не выбирал себе это бремя. Можно ли винить человека за форму его черепа или предрасположенность к чахотке?

— Вы намерены признаться в преступлении?

— Просто отвечаю на ваши вопросы. Мой отец спустил состояние на актрис, пока мать сидела в четырех стенах и старела в одиночестве. Можно ли меня винить в том, что так люблю перевоплощаться в кого-то другого? Живые картинки, которые я устраивал у графа Данилевского, — невинное удовольствие, от которого никому не было вреда.

— Вы действительно зарабатывали себе на жизнь тем, что гримировали покойников?

— Было дело, — охотно подтверждает Бубнов, — признаться, мертвецы мне кажутся куда симпатичнее живых. Они никогда не сопротивляются и не спорят.

— Любите оперы?

Это Прохоров посоветовал так вести допрос, гадает Анна, или Медников сам закружился? Он будто спрашивает наугад, задает вопросы, не связанные друг с другом.

— Хотя бы певицами мой отец нисколько не интересовался.

— Данилевский сообщил нам, что ваше первое знакомство с Аглаей Филипповной не удалось, — меж тем снова делает шаг назад Медников.

— Я имел смелость сообщить ей все, что думаю об актрисах, — отвечает Бубнов спокойно. — И этого она мне не смогла забыть. Сколько колкостей и насмешек выпало на мою долю из ее уст, вы бы только знали… Впрочем, Аглая ни перед кем не стесняла себя вежливостью… Моя любовь к ней проросла из обид.

Ну надо же, думает Анна, и ее любовь к Архарову проросла из того же. И тут же поправляет себя: нет, все-таки сначала был Саша Басков, внимательный и чуткий друг, единственный в целом мире, кто слушал и слышал ее. Не было бы того молодого фальшивого антиквара, она бы к Архарову и на пушечный выстрел не приблизилась.

— Когда вы начали писать письма Вересковой?

Ого! Анна замирает в ожидании ответа, пока Пескова невозмутимо вносит правки.

Бубнов смеется.

— Я должен бы заявить, что понятия не имею, о чем вы говорите, не так ли? Однако унижать себя подобной бессмыслицей не желаю. Извольте, вот мой ответ: около двух лет назад. Тогда Аглая готовилась к Луизе в «Коварстве и любви», и в салоне Данилевского бурно обсуждали постановку. Как вы помните, там все вертится вокруг письма, и тогда я подумал: ба! Да ведь это превосходный способ высказать свои чувства.

— Отчего «Лоэнгрин»?

— Удачная находка, правда? — самодовольно произносит Бубнов. — Лоэнгрин приходит как спаситель, но ставит условие: никогда не спрашивать, кто он и откуда пришел. Божественность его природы дает ему право защищать и карать. Моя наследственность тоже ставит меня выше закона, поскольку нет смысла сопротивляться ей.

— Какую ересь несет этот господин, — не поднимая головы, замечает Пескова.

Анна рассеянно кивает. Бубнов, безусловно, образован и умен, но в то же время явно безумен. Удивительное сочетание.

— Это ваша наследственность позволила вам убить Верескову? — доверительно уточняет Медников.

В допросной воцаряется долгое молчание, которое сыщик перебивает едва не ласковым:

— Прямо сейчас жандармы проводят обыск и в вашем доме, и кабинете… Что мы найдем там, Константин Орестович? Кроме ношеных чулок и сорочек, полагаю, нам попадется и законсервированное женское сердце.

— Только не трясите его, — волнуется Бубнов. — Состав весьма неустойчив… Но я не убивал Аглаю, — убежденно добавляет он после новой паузы, — я спас ее.

— От чего же, позвольте узнать?

— От старости, разумеется. Аглая решила уйти из жизни в блеске красоты и славы, и, разумеется, выбрала для этого самого преданного, самого страстного своего поклонника — Лоэнгрина. Признаться, я и до этого верил, что мои пылкие откровения не оставляли ее равнодушной, а теперича и полностью уверился в этом.

— Верескова вас лично попросила убить ее?

— Да нет же, не убить! — теперь Бубнов сердится. — Ну до чего вы узколобы, право слово… Одно слово — ищейка, ни душевной чуткости, ни воображения. Нет, Верескова обратилась ко мне за помощью через свою горничную… глупая вертлявая девица…

— И вас не удивило, что такое важное дело было поручено глупой девице?

— Вы и вправду ничего не смыслите в женщинах! Аглая играла с Лоэнгрином, мои письма подогревали ее тщеславие, а таинственность — будоражила любопытство. О, она бы ни за что не прервала эту любовную историю банальным знакомством.

— И как это вам в голову пришло вырезать у Вересковой сердце? — к чести Медникова, в его голосе не слышится отвращения, только деловитость.

— Сердце красавицы склонно к изменам, — едва не игриво напевает Бубнов. — Ах, сердце, сердце… для чего оно столь бессердечной особе? Но, согласитесь, я предложил Аглае превосходную и изысканную замену.

— Кто сделал заказ у братьев Беловых?

— Аглая Филипповна Верескова, —отвечает Бубнов насмешливо. — Удивительно, как невнимательны становятся люди, стоит тебе надеть шляпку и навешать украшений побольше… Голос у меня низковат, пришлось ссылаться на простуду. А в остальном, все прошло, как по маслу, — известная актриса, не снимающая вуаль, — весьма достоверно, не так ли?

— Полагаю, что и лилии у цветочницы заказывали вы сами? Надо признать, вы довольно ловко изменили черты лица.

— Хороший грим и несколько фокусов творят чудеса.

— Константин Орестович, что именно произошло в ночь уби… смерти Вересковой?

— Аглая хотела закончить свое бренное существование роскошно, в манере декаданса…

— Это вам горничная Настя про декаданс ввернула? — не верит Медников.

— Это я, представьте себе, сам догадался, — язвит Бубнов. — Свадебное платье Агриппины, цветы, свечи, музыка… Аглая ясно выразила свои намерения.

— Исключительно через горничную? Вы не пытались поговорить с ней напрямую? Да хоть у того же Данилевского?

— Тайна, которая нас соединила, слишком сладострастна для разговоров. Я уверен, что ни один влюбленный мужчина не сделал бы для объекта своего поклонения большего.

— Вы, кажется, довольны собой, — невыразительно замечает Медников. — Где именно умерла Верескова?

— Горничная подсунула Аглае липовое приглашение на пирушку к Данилевскому. Я ждал ее в пар-экипаже на улице, граф всегда присылал за своей примой извозчика, это было обыкновенное дело. Аглая удивилась, увидев меня, а я сообщил, что и есть Лоэнгрин… Знаете, она как-то сразу в это поверила, сказала, что я похож на человека, который станет преследовать женщину письмами… Понимаете, она до последнего притворялась, будто не понимает, что происходит. Приняла вино с такой безмятежностью… Я только позже понял: да она ведь уже давно разгадала мою загадку, оттого и обратилась ко мне за помощью. Все-таки, я врач, способный позаботиться о ее последних минутах.

— Она поехала с вами добровольно?

— Ну разумеется! Я пригласил ее в свой врачебный кабинет, сказав полную правду — что у нас осталось несколько часов, после чего мы расстанемся навеки.

— В какой рабочий кабинет? — тут же спрашивает Медников. — Тот, что при анатомическом театре? Пожалуй, кромсать тело удобнее в прозекторской, чем где либо еще. Вот отчего на покойнице не было крови — вы ее смыли.

— «Стало быть, никаких больше писем?», — не слушая его, бормочет Бубнов, — только и спросила она, после чего согласилась. Разумеется, я поклялся, что не позволю себе никаких вольностей, всего лишь последняя беседа с любимой… Мои страсть была такой рыцарской…

— Аглая Филипповна решила, что двумя часами беседы отделается от ваших писем, — с неожиданной жесткостью произносит Медников. — Вы были давно знакомы друг с другом, и она вас не опасалась. Горничная вам соврала, ее хозяйка не собиралась умирать. Она была раздражительна из-за роли Агриппины и плохих отношений с новым режиссером, но только и всего.

— Как вы смеете так подло врать!

— Летом Верескова оскорбила и обокрала одного прохиндея, который был глубоко симпатичен Насте. Полагаю, тут примешалась и зависть, и природная жестокость, и удивительная глупость… Как бы то ни было, горничная сознательно обманула вас, чтобы чужими руками убить хозяйку, да непременно так, чтобы это попало в газеты. Она и журналиста пригласила точно ко времени.

— Эта никчемная девка не способна на такие хитрости, не мелите чушь, — отрезает Бубнов. — Оставьте свои полицейские приемчики, я вас насквозь вижу. Вы хотите приписать мне убийство, так вот что, голубчик: никакого убийства не было! Я всего лишь пошел навстречу желаниям Аглаи! Она улыбалась, умирая!

— Хорошее вино, должно быть, попалось… Удивительное это дело, — философски замечает Медников, — у нас два убийцы, и оба считают себя невиновными. Что же, на этом сегодня закончим.

Бубнов хранит молчание. Возможно, он так никогда и не поверит, что оказался обманутым. Анне на такое понадобилось больше восьми лет.

Она показывает Песковой, где находится канцелярия, а сама поднимается наверх, к Медникову.

— Поздравляю вас, Юрий Анатольевич, — говорит Анна, — редкого сумасшедшего вы изловили.

— А, вы послушали допрос, — Медников устало трет глаза, на его столе — бумажные залежи. — Да, с головой у него совсем плохо. Но вот кто меня тревожит — это наша горничная Настя, которая уперлась, и все тут: мол Верескова сама мечтала о смерти.

— У нас же есть запись ее первого допроса.

— А также второго, третьего и четвертого… И везде она говорит разное.

— С точки зрения суда, — вмешивается пятак Измайлов, в недавнем прошлом адвокат, — это совершенно без разницы.

— И все же, — упрямится Медников, — я намерен завтра провести очную ставку с Раевским. Если Настя задумала сие убийство, чтобы попасть в газеты и впечатлить тайного сына государя, она обязана этим похвалиться перед адресатом.

Анна кивает, изо всех сил надеясь, что сохранила лицо.

— Вы позволите мне присутствовать? — спрашивает она как можно спокойнее.

— Отчего нет?

— Что же делать барышне в допросной, — тянет Измайлов, и Анна даже не удостаивает его ответом. Пусть кто-нибудь другой объяснит пятаку, что полицейским барышням в допросной — самое место.

В мастерской и Голубев, и Петя на месте. Анна просит их показать Песковой определитель и находит для себя возможным на несколько часов покинуть контору. Ждать возвращения Архарова — невыносимо.

Она докладывает дежурному Семе, что отправилась в жандармерию и постарается не задерживаться, после чего решительно спешит к служебным пар-экипажам.

К Панкрату Алексеевичу Корейкину ее долго не пускают, трижды проверяют служебное удостоверение и дважды куда-то отлучаются. Наконец, молодой курносый жандарм провожает ее в сараюшку, которая во владениях Вельского заменяет приличную мастерскую.

— Анна Владимировна? — по обыкновению замученный техник, кажется, не особо ей рад. — А вы какими судьбами?

— Любопытство замучило, уж не сердитесь, — просит она. — Я ведь могу взглянуть на замок? Обещаю ничего не трогать.

— Какой замок? А, гробовой замок? Так вы ведь его видели.

— Взглянуть на него изнутри, — поправляется она.

— Признаться, я еще не успел его разобрать, — винится Корейкин, — то одно, то другое. Да и Николай Николаевич не торопит… между нами говоря, секретарь Донцова не кажется ему важной фигурой.

— Так может я сама разберу? — мягко, на архаровский лад, предлагает Анна.

Бедняга техник только вздыхает и ведет ее на склад улик, где никому не нужный гроб и пылится. Неужели только Анна так одержима загадками, другие механики куда разумнее?

В четыре руки они аккуратно развинчивают диковинный замок.

— Качество литья отменное, — замечает Анна, разглядывая металл под лупой, — не кустарное производство, Панкрат Алексеевич. Я бы сказала — заводское.

— Да, может, на заказ лили.

— Может, и на заказ, — соглашается она, — вопрос в том, где лили.

— Сувальды необычные, — указывает Корейкин, — видите, тут дополнительные фигурные кромки?

— Да? — Анна склоняется еще ниже, вглядывается в мелкие загогулины. — Где-то я такое видела… Но вот где? Когда?..

Это было не в этой жизни, а в прошлой. Разумеется, связанное с отцом… воспоминание, от которого становится холодно в желудке… Потому что отец злился в тот день, вот почему! К счастью, не на дочь, а на заводчика, который провел подробную экскурсию по своим цехам, а потом отказался их продавать. Да, отец намеревался купить тот завод, но зачем он ему понадобился?..

— Бог мой, — Анна выпрямляется. — Мне срочно нужно поговорить с Вельским.

— У нас так не принято, — обижается Корейкин, — это у вас, в полицейском сыске, можно без реверансов, а у нас к полковнику по пустякам не бегают. Просто сообщите мне, а я при случае передам.

Анна тихонько вздыхает. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, конечно, но как же в родном отделе СТО приятнее, нежели в этих жандармериях.

— Я могу вернуться к себе, прислать вам Александра Дмитриевича, чтобы все чин к чину вышло, — говорит она строго, — только это не понравится ни Архарову, ни Вельскому.

Корейкин несчастно хлопает глазами, а потом неохотно отправляется на пост. Тот же курносый жандарм ведет ее по вычищенным от снега дорожкам к другому зданию, одетому в гранит. Анна поднимается по широкой лестнице, поражаясь местной роскоши, мраморные львы скалят свои пасти, норовя вцепиться в локти.

Вельский принимает ее быстро.

— Анна Владимировна, чем обязан?

Он любезен едва-едва, скорее удивлен, но ей плевать на его манеры.

— Николай Николаевич, замок донцовского гроба — заводского изготовления. Я вам больше скажу — это завод на Выборгской стороне, принадлежит некому Брусницыну… Ну девять лет назад принадлежал сему господину, и патент на сувальды с фигурными кромками тогда же получен был. А главное, главное, Николай Николаевич, отец хотел прикупить тот заводик потому, что он содержится за казенный счет, поскольку через него проходят заказы весьма особых ведомств.

— Например? — хищно спрашивает Вельский.

— Например, Генштаба, Николай Николаевич.

— Уверены?

— Нет. Столько лет прошло…

— Черт бы побрал вашего Архарова! — неожиданно ругается полковник. — Вот что бы хорошего от него получить, так одну головную боль!

— Ну отчего же, вы можете сделать на этом карьеру.

Однако Вельский явно не расположен к мечтам. Он хватает с разлапистой вешалки форменную шинель.

— Или похоронить ее вовсе. Поехали, — командует он резко. — Пусть Александр Дмитриевич мне сам объяснит, во что он меня втянул с этим гробом.

Архаров уже на месте, о чем-то совещается с калачом, Шлевичем, когда Вельский влетает в его кабинет, а Анна едва за ним успевает.

Усатому служивому хватает одного взгляда на полковника, чтобы тут же убраться из кабинета.

— Неужто что-то стряслось? — спокойно спрашивает Архаров.

Вельский делает некий жест, приглашая Анну объясниться.

Она повторяет свои догадки — про заводское литье, патент и Брусницына.

— Генштаб? — восхищается Архаров. — Николай Николаевич, вот так оказия!

— Или другое военное ведомство, — предупреждает Анна.

— Потрудитесь мне объяснить, Александр Дмитриевич, что у вас за игры со штабистами, раз они шлют вам покойников с поклонами? — требует Вельский.

— Не могу знать, — разводит руками Архаров. — Но это легко выяснить.

— Да неужели? И как именно?

— Отправиться на Дворцовую и спросить.

— Вы с ума сошли!

— Ну или хотя бы к Брусницыну.

— И палец о палец не ударю. Я намерен сидеть смирно, Александр Дмитриевич, и ни во что не лезть. Соваться под руку штабистам — очень плохая идея.

— Тут ведь палка о двух концах, — задумывается Архаров. — Коли проявить излишнее рвение — можно и по шапке, а коли не делать вовсе ничего — то снова нехорошо, скажут еще, Вельский совсем ворон не ловит… Позвольте мне свой нос сунуть в ваше расследование? Я осторожненько.

— Вы — осторожненько?

— А что? Кажется, все еще при погонах и даже давно без нахлобучек сверху.

Вельский раздумывает, выхаживая из угла в угол.

— Ну если только очень осторожненько, — наконец решает он. — Но я — палец о палец!

— Так точно, — весело склоняет голову шеф.

Едва за Вельским закрывается дверь, как Архаров тут же докладывает:

— Все хорошо, Аня. Орлов ходатайство подписал, и я даже лично отвез бумаги в департамент полиции и тамошнему начальству на стол положил.

Она не может даже кивнуть. Так и стоит, посреди кабинета, ни жива ни мертва.

Он не тормошит ее, дает время опомниться, читает отчеты на своем столе.

Анна отстраненно наблюдает за тем, как его глаза бегают по строчкам, по тому, как пальцы листают страницы, а губы едва-едва хмурятся.

Паспорт. Свой собственный паспорт, дающий ей все на свете — больше никто не посмеет скривиться, увидев ее жалкую справку. Больше никто не выгонит ее из библиотеки и не откажется сдать квартиру. Она сможет жить, как все обыкновенные люди, сможет поехать хоть куда, коли захочет. Как же она жила все эти годы, не имея даже надежды?

Надо поблагодарить, пожалуй, Архарова, но любые слова как будто фальшивые. Настоящие в этом мире только поступки.

Не умея выразить все свои чувства и не находя слов для своих мыслей, она только смотрит и смотрит, пока не возвращается Шлевич и не просит поехать с ним на кражу из сейфа какой-то купчихи.

Вечером они с Голубевым идут смотреть квартиру — она действительно в двух шагах от конторы, с отдельным входом в тихом переулке. Они поднимаются по узкой лестнице на второй этаж и оказываются в довольно дешевых меблированных комнатах. Из окон видно заснеженный Крюков канал, а хозяйка клянется, что соседи тихие и приличные. Анна бродит из комнаты в комнату, ей тревожно и радостно одновременно. После респектабельного отцовского особняка, станции «Крайняя Северная», казенного общежития №7, уютного дома Голубева, это место — первое, которое принадлежит лишь ей.

Это странное, но хорошее ощущение, и она переехала бы прямо завтра, но Сочельник только в следующий вторник, и нужно дождаться милостивых списков.

Однако они все равно оставляют задаток, и Анна покидает Никольский переулок с легким чувством потери.

Утром лакей приносит письмо от отца, который требует, чтобы она навестила его при первом удобном случае, поскольку это касается ее будущего. Анна читает его с испугом, свойственным каждому человеку, чья жизнь наконец начинает налаживаться. Ужин с Орловым только завтра, что же стряслось с ее будущим?

Однако покамест она ничего не может поделать с этим испугом, поэтому просто пишет в ответ, что заедет вечером, после службы.

День и без того предстоит очень сложным, ведь ее ждет встреча с Раевским. Хватит ли у нее сил, чтобы перенести ее достойно?