Неисправная Анна 2

Глава 19

Анна возвращается в контору первой — Медникову с Феофаном еще предстоит завершить обыск, допросить мальчишку-посыльного, найти дворников и соседей, чтобы разузнать о прислуге, а потом отправиться в театр. Обоим суждено вернуться домой глубоким вечером.

Вместе с Озеровым она забирается в пар-экипаж, в задней части которого с ними едет мертвое тело.

— Шикарная смерть, — вздыхает патологоанатом. — А всë ж едино: потом ты трясешься в труповозке, и старый циник вроде меня вскроет твое нутро.

Анна кладет руку на фотоматон. Как бы то ни было, вся эта красота запечатлена и найдет свое место в полицейских архивах.

Эта мысль странным образом ее успокаивает, и остаток пути они с Наумом Матвеевичем проводят в бурном обсуждении того, что могло сподвигнуть убийцу создать такие декорации.

Анна уверена: это дело отвергнутого любовника, который прямо кричит о бессердечии актрисы. Озеров не согласен с тем, что убийца был действительно влюблен в актрису, он настаивает на том, что всë дело — в его тщеславии.

— Это акт самолюбования, Анечка, — заверяет он. — Перед нами нарцисс, жаждущий внимания к своей персоне.

— Может, и так, — в конце концов сдается она. — Я всë равно так и не научилась разбираться в человеческих душах.

— Дело это нехитрое, — наставляет ее Озеров, — люди только и делают, что кричат о своих чувствах. Слушающий да услышит.

— Мне кажется, они молчат, — грустно признается Анна. — Просто застегивают свои черные сюртуки на все пуговицы и выдают тебе одну загадку за другой.

— Но ведь вы из тех, кто любит отгадывать, — смеется старик. — Анечка, вам не приходило в голову, что загадки — всего лишь крючок, на который легче легкого подцепить такую юркую рыбешку, как вы?

Она смотрит на него изумленно: вот уж незавидный улов!

Едва оставив механическое сердце в мастерской, Анна тут же, не размениваясь на строгие внушения Пете, несется наверх. Ей нужен Прохоров, но его, как назло, нет в сыщицком кабинете.

— В допросной, — подсказывает Бардасов, по уши погруженный в какие-то справки, — Аграфену всë пытается разговорить. Вот уж досталась ему каменюка, только молчит да глазами зыркает.

Анна протяжно вздыхает: в допросную не ворваться без очень веской причины, это она уже усвоила. Помаявшись еще немного, она решительно стучит в дверь напротив.

Дождавшись начальственного «войдите», она немедленно просачивается внутрь.

— Александр Дмитриевич, мне правда очень нужно! — выпаливает с порога.

Он поднимает голову от пухлого досье и сдвигает брови:

— А я уже отказал вам в чем-то? И в чем именно?

— Еще нет, — она стремительно усаживается на стул перед ним и складывает руки на коленях. — Выдайте мне жандарма, пожалуйста, чтобы я смогла съездить с ним к ростовщику Ермилову. Мне надо показать одну вещицу по делу актрисы Вересковой.

— Собираетесь тащить улику в сомнительную лавку?

— А как, по-вашему, он проведет экспертизу здесь? Разве у нас есть инструменты для оценки ювелирных изделий?

— Я еще не успел получить никакой информации по этому делу, но скажите мне: это действительно необходимо?

— Нам нужно найти мастера, сделавшего это латунное сердце. Там филигрань, которая может вывести нас на след!

Он захлопывает досье, откидывается на спинке стула, и ничегошеньки не разобрать на его лице.

— Когда-то, — произносит он тихо, — юная Анечка Аристова подробно рассказывала неопытному наследнику ювелира Саше Баскову о том, кто на что горазд в этом ремесле.

— Я знала это, потому что частенько сбывала краденое, — Анна не понимает, к чему эти ненужные воспоминания. — Разбираться в драгоценностях меня учил не отец.

— Конечно, — он легко встает, кидает папку в верхний ящик, закрывает на ключ. — Я сам с тобой съезжу.

— К Ермилову? — изумляется она. — Саш, да тебе не по чину вовсе.

— А ты думаешь, я только для кабинетов гожусь?

— Я думаю, что вам, Александр Дмитриевич, порой очень скучно, — бормочет Анна ему вслед. — Да погодите вы! Я хоть кровь и сукровицу с латуни очищу. А то что подумают обо мне приличные жулики?

— Очищайте, Анна Владимировна, я подожду. Заодно расскажете мне, что там с Вересковой. Уже предчувствую, что газетчики просто с ума сойдут, — это же любимая прима Петербурга.

— Только не говорите мне, что вы тоже театрал, — посмеивается Анна, спускаясь за ним по лестнице.

— Я? Да я даже афиши не успеваю читать! А вот маменька у меня любительница приезжать на театральные сезоны, в «Декаданс» я лично для нее ложу у Данилевского клянчил… Да непременно ту, в которой сам государь сиживал. Между нами говоря, наш шустрый граф специально всех путает, вздувая цены на билеты до небес. Его послушать, так государь на всех креслах в его театре пересидел…

Они входят в мастерскую, где Голубев с Петей уже вооружились лупами и склонились над латунным сердцем на верстаке.

— А вы, Пëтр Алексеевич, наказаны, — строго говорит Анна. — Ступайте в угол.

Мальчишка стремительно выпрямляет и хлопает густыми ресницами.

— Я только посмотреть! — возмущается он. — Виктор Степанович вот тоже любопытствовал.

— Ого, как тут строго, — веселится Архаров. И Анна спохватывается: ни к чему отчитывать болтуна при начальстве.

— Александр Дмитриевич, и вы здесь! — Петя бочком-бочком возвращается к своему столу и принимается старательно чистить какие-то инструменты.

— Что думаете? — спрашивает Анна у Голубева, кивая на сердце.

— Затейливая вещица… Посмотрите на эту гравировку — кропотливая работа.

— Кропотливая, — соглашается Анна, направляя на сердце свет и доставая инструменты. — Сколько времени займет изготовить такую?

— Я бы сказал, месяцы. Но надо учитывать, сколько человек трудилось. Тут ведь понадобились бы ювелир, механик и гравер…

— Какой терпеливый убийца нам достался, — замечает Анна и начинает рассказывать, что они увидели в особняке Вересковой.

Петя тут же забывает о том, что притворялся очень занятым человеком, и слушает, открыв рот. Архаров, наоборот, всë больше мрачнеет.

— Сумасшедший, — выдвигает он свою версию. — Хуже нет, когда преступник — сумасшедший. Таких ловить хуже всего.

На улице уже темнеет, когда Анна снова забирается в пар-экипаж. Что за день такой — сплошные разъезды!

— Как вас приняли жандармы? — вспоминает Архаров.

— По-семейному, — рапортует она. — Я у них ценный болтик утащила, но не волнуйтесь, всë по протоколу и под роспись. А вы получили свое досье на Ширмоху?

— Получил, — отвечает Архаров, — да только полковник Вельский меня надул. Ничего особо полезного там нету… А было бы, они бы давно сию птичку сами изловили. Так что вы там не очень старайтесь, эти мошенники в мундирах того не стоят.

— Ну знаете, мало стараться я не обучена, — оскорбляется Анна. — Вы лучше вон Ширмоху ловите, чем с подчиненными по злачным лавкам таскаться.

— Анна Владимировна, еще пара таких упреков — и я решу, что вы меня избегаете, — вкрадчиво произносит он.

Анна с недоумением отворачивается от огней города за окном и смотрит на шефа. Крючки и загадки, загадки и крючки. Застегнутые пуговицы. Ей всегда не хватает терпения, чтобы справиться с ними.

Как услышать то, что не произнесено?

Она плавно перетекает со своего места на колени Архарова. Слишком много одежды — пальто, шинель, — неудобно. Приходится покрепче держаться за его плечи, чтобы не соскользнуть.

К счастью, он тут же весьма надежно обнимает ее за талию.

— Свидания в пар-экипажах, — смеется, запрокинув к ней голову. — Ты входишь во вкус тайных отношений, Аня?

— Ты же знаешь, как я азартна, — шепчет она ему в губы, — всегда и везде ищу топкие тропки.

Поцелуй пахнет гарью — служебный пар-экипаж нещадно чадит. Анна слизывает этот запах с губ Архарова, добираясь до его собственной, такой тонкой нотки.

Кураж растекается по венам горячей волной, и сердце ускоряется, и становится так хорошо, так жарко, что хочется большего.

Но ведь есть Зина, и две разобранные швейные машинки, и обещания, которые уже даны.

— Завтра, — решает Анна, — я приеду к тебе завтра.

Архарову ростовщик Ермилов вовсе не рад.

— Ба! Если столичные сыскари протопчут дорожку в мою лавку, что станет с моей репутацией? — говорит он раздраженно.

— И вам добрый вечер, — улыбается Анна, опасаясь, что шеф ответит какой-нибудь резкостью в излюбленной полицейской манере.

Силой принудить Льва Варфоломеевича к оценке, наверное, удастся, да только он ведь и спустя рукава провести ее может. А ей хочется, чтобы полюбовно.

Они рассаживаются в уже знакомом кабинете, но на сей раз ни кофе, ни шоколада им не предлагают. А Анна бы не отказалась — завтрак был слишком давно, и голод превращает ее в жалкое, обездоленное существо.

Архаров небрежно оглядывается по сторонам и являет собой нечто среднее между высоким полицейским чином и благовоспитанным гостем.

— В последнее время ваши дела идут хорошо, — любезно замечает он.

Ермилову подобная осведомленность явно не по душе, и он улыбается так широко, что натянутая на худом лице кожа вот-вот лопнет.

— Так трудимся в поте лица, Александр Дмитриевич, — напевает он.

В другое время Анна бы с удовольствием устроилась поудобнее, чтобы понаблюдать за маневрами Архарова, но день и вправду выдался долгим.

— Мне нужна оценка вот этой вещицы, Лев Варфоломеевич, — прямо говорит она, доставая завернутое в чистую тряпицу латунное сердце.

Ростовщик осторожно приоткрывает край ткани, заглядывает внутрь и тут же закрывает обратно.

— Тридцать рублей, Анна Владимировна, — зловредно сообщает он, и она только глаза закатывает: вот ведь ехидна! Именно такие деньги он сулил ей за открытие шкатулки, а она тогда отказала.

Архаров открывает уже рот, но Анна подается вперед, спеша опередить его. Сейчас он примется или за угрозы, или за шантаж, и тогда от Ермилова точно толку не будет.

— А шкатулка еще при вас? — угрюмо спрашивает она.

Ростовщик ухмыляется и наконец-то требует принести им чая и печенья. Он достает из сейфа ту самую металлическую коробочку, от которой утерян ключ.

Архаров безмятежно взирает на пейзаж на стене. Анна достает зотовские инструменты — хорошо, что в этот раз она их прихватила!

Ермолов одновременно с ней раскладывает свои: ювелирные лупы, измерители, пробирные иглы.

— Вы имеете представление, какая ловушка скрыта внутри? — спрашивает Анна. — Ядовитые шипы, кислота, что-то еще?

— Если бы я знал, давно бы сам вскрыл, — ворчит ростовщик.

Тут появляется подмастерье с подносом, и Анна на время откладывает работу, чтобы подкрепиться. Ермилов весьма демонстративно тоже возвращается в свое кресло.

— Что в этой шкатулке? — интересуется она, из последних сил сохраняя хоть какие-то манеры.

— Всë, что есть, то мое, — пожимает плечами он.

— Полагаю, мне лучше на время ослепнуть и оглохнуть, — рассеянно замечает Архаров. — И не задавать неуместных вопросов вроде тех, откуда взялась шкатулка без ключа.

— Ну я же не спрашиваю вас, где вы раздобыли то, что принесли с собой, — парирует Ермилов.

Анна снова вспоминает, как ей пришлось доставать сердце из мертвой женщины, и чуть ежится. Однако печенье есть печенье, оно помогает почти от всего.

Ей приходит на ум, что она ведет себя почти как Лыков, переступая грань закона. Чтобы посадить убийцу, тот подкупил дворника. Чтобы раскрыть убийство, Анна помогает открыть явно ворованную шкатулку. Однако Бориса Борисовича отправили служить то ли в Нижний Новгород, то ли в Самару.

Ей же Архаров позволяет торговаться с пройдохой, и Анна себя чувствует в этой лавке как рыба в воде.

Прав Прохоров: нельзя оставаться чистеньким, если каждый день имеешь дело с душегубами и сволочами всех мастей. Так или иначе, но запачкаешься.

Вопрос, наверное, только в том, как далеко ты заступишь за черту. И будет ли рядом человек, который удержит тебя по эту сторону.

Смирившись, что всё это слишком сложно, Анна склоняется над шкатулкой. С помощью тонкой отвертки она исследует декоративную панель в поисках крохотных винтов или защелок.

Ермилов разворачивает тряпицу и извлекает латунное сердце, кладет его на чистый лист, подбирает лупу.

— И как вам, Анна Владимировна, новый виток славы? — спрашивает он с почти искренним добродушием.

— Прошу прощения? — очень осторожно выкручивая винты, удивляется она.

— О вас ведь снова пишут в газетах. Читал-с, читал-с… «Преступница в стенах полиции» — вот так заголовок!.. А филигрань тонкая, — безо всякого перехода подмечает он, — резана от руки, не штамп. Резец острый, мастер твердый…

— Мне не привыкать к газетным заголовкам, — спокойно отвечает Анна и, конечно, лукавит. В прошлый приступ славы ей пресса в руки не попадала.

Она снимает декоративную панель и теперь разглядывает замочную скважину — не простую, а с фигурной бородкой.

— Секретный замок, — говорит она скорее себе, чем остальным. — Сувальдный, судя по форме. Тут не меньше пяти пластин.

— Рубин чистый, ни трещинки, ни облачка. Я бы дал за него полторы тысячи целковых, не меньше.

— И давно в Петербурге так упали цены на камни? — Анна выбирает отвертку, которая идеально войдет в замочную скважину по ширине. Важно, чтобы жало было не только тонким и могло манипулировать деталями, но и достаточно прочным, чтобы не сломаться. — Лев Варфоломеевич, вы бы хоть перед нами цену не сбивали.

— Две тысячи, — поправляется он. — Я к чему про газеты вспомнил, Анна Владимировна: не страшно вам теперь по улицам разгуливать?

— Александр Дмитриевич, подхватите отвертку, — просит она. — Только не шевелитесь. Тут надобно держать сразу несколько сувальд… Чего мне бояться, Лев Варфоломеевич?

— Как же это, Анна Владимировна! Вы в свое время столько дел натворили в этом городе, поди, полно тех, кто всë еще на вас обижен.

У Анны сейчас самая важная часть работы, требующая полной сосредоточенности. Только поэтому она не вздрагивает.

— Разве я не расплатилась со всеми восемью годами каторги? — спрашивает тихо, всем телом ощущая тепло Архарова рядом.

— Ну так одно дело вы сейф взломали, а другое — кормильца укокошили. — Слышится легкий скрежет: это Ермилов пробирными иглами проверяет металл. — Тут и ста лет не хватит, чтобы сердце отболело… Из всей банды Раевского вы нынче одна в Петербурге, а теперь о вашей службе каждая шавка знает.

Щелчок — все детали заняли свое место, и замок плавно открывается. Анна смотрит на сложенное письмо перед собой, слабо пахнущее духами, и не понимает, что видит.

Архаров кладет отвертку на стол и поворачивается к ростовщику.

— У вас кто-то уже интересовался? — спрашивает он, и больше в его голове ни любезности, ни мягкости. Одна голая сталь.

— Лилии, — невозмутимо произносит Ермилов, — имитация флорентийской работы, но мастер местный. Видел я уже этот почерк… Вам нужны братья Беловы с Тополевой улицы, — заключает Ермилов. — Соединить в одно целое механизм, рубин и латунь — это по их части. А что касается вашего вопроса, Александр Дмитриевич, то кому понадобится безобидный старик? Однако этот старик, — он стучит указательным пальцем себе по лбу, — многое повидал и многих потерял. Я знаю, куда может привести жажда мщения.

— Что же, — Архаров встает, — коли что услышите, немедленно свяжитесь со мной. Тем более что дорожку в эту лавку я уже протоптал. Вы не захотите, чтобы мои люди навещали вас каждый вечер.

— Вот за что я вашего брата не жалую, так это за то, что вечно вы норовите запугать беззащитных, — сетует Ермилов.

— Вы еще просто не видели, как я умею запугивать, — ласково заверяет его шеф.