Неисправная Анна 2

Глава 11

Страница в гроссбухе, посвященная Марии Ивановой — или номеру 136А, — до того длинна, что волосы встают дыбом.

Анна диктует Началовой расшифровку, и та записывает округлым почерком прилежной ученицы. Это метода неверная — нужно просто помогать в запутанных словах, напоминая правила перестановки слогов, но интересно же поскорее дочитать самой.

На пятом убийстве Началова не выдерживает, закрывает лицо руками, будто надеясь защититься.

— Промышленник Чернов, господи… Сожжен в собственном доме вместе с семьей и прислугой… Там ведь были дети! Три года назад это во всех газетах гремело, помните?

— Не помню, — коротко отвечает Анна.

Началова смотрит на нее сначала с недоумением, мол, как можно не помнить, весь город на ушах стоял, а потом ее глаза расширяются.

— Вам что, не привозили газет? — спрашивает она с ужасом.

Так сложно не рассмеяться от наивности этого вопроса, что Анна торопливо опускает глаза на ровные строчки: «Промышленник Чернов. Наказан огнем. Оплачено: председателем промышленной палаты Васиным».

— Я бы умерла, честное слово, — шепчет Началова, — если бы не могла читать о том, что происходит в мире.

— Без газет люди не умирают, — мягко произносит Анна. — Они умирают без еды и тепла.

Легкая краска касается нежных щек, а вот губы сжимаются в ниточку. Нет, Началова не смущена, а скорее раздосадована. Как будто Анна нарушила неписаные светские правила, и ведь уже не в первый раз. Чего ждет эта прелестная барышня от бывшей каторжанки — веселого салонного щебетания?

Как можно было поступить на службу в полицию и надеяться, что ты не встретишься с разным отребьем? Или Ксения Николаевна рассчитывала отсидеться в своей кладовке? В таком случае, остается ей только посочувствовать.

— Продолжим? — мирно предлагает Анна, и они снова погружаются в список душегубств. Но помимо перечня убийств на странице появляются и другие записи: «не явилась», «без позволения покинула город», «бесчинствовала в кабаке», «впала в грех».

— Бог мой, — вырывается у Анны, которая успевает забежать глазами вперед, — что может считаться грехом для девицы, которая убивает людей направо-налево?

— О чем вы говорите? — поднимает голову Началова.

— Вот здесь, полюбуйтесь-ка.

— Вам так нравится высокомерничать? Вы же понимаете, что я с разбега не разберу.

Анна вздыхает и проговаривает вслух. Ну отчего их совместная работа так сложно складывается!

— Нам этого не разгадать, — заключается Началова. — Стоит надеяться, что Александр Дмитриевич разберется.

— Так ведь дело ведет Медников.

— Между нами говоря, он скорее похож на щенка, который путается под ногами…

Хм. Анне нравится Медников — молод да горяч, но ведь учится и усердствует. А чтобы заполучить хитрость Прохорова, нужны всего лишь годы и опыт, которые еще впереди.

Но возражать Началовой не хочется — отчего-то та и без того странно недружелюбна. А ведь Анна ей помогает, вместо того чтобы делать свою работу.

Страница заканчивается предложением: «Полностью исцелена от скверны. Орудие — гнев».

— Черт бы их побрал с этой таинственностью, — ругается Анна, пока Началова деликатно поводит назад плечами, чтобы снять напряжение. — Что за скверна? Что за орудие? Почему бы не написать как есть?

— Я тотчас покажу написанное Александру Дмитриевичу, если он вернулся! — решает машинистка.

— Покажите. И гроссбух не забудьте. Вам понадобится много времени, чтобы разобрать его полностью.

Началова бледнеет.

— Полностью? — потрясенно переспрашивает она.

— Ксения Николаевна, это же перепись преступлений города за годы.

— Да, конечно… Просто мне становится дурно при одной мысли о том, сколько месяцев я проведу над летописью самых разных зверств.

И она выходит из мастерской, так и не забрав гроссбух. Анна тянется к нему, чтобы спрятать в сейф, но снова впивается глазами в последнюю строчку. До чего же она непонятная! «Орудие — гнев».

Орудие убийства — умывальник! Как он может гневаться? Или имеется в виду более широкая трактовка? Орудие — Курицын?

Ведь для чего-то он лично отправился в Москву, с липовым паспортом в кармане.

Анна наказывает Пете сторожить гроссбух, пока она не спрятала его в сейф. Ей кажется, что все злодеи города готовы ворваться в полицию и выкрасть такую ценность средь бела дня. Потом бежит наверх и выпрашивает у Началовой первый гроссбух, с фамилиями. Та отчего-то сопротивляется, и эта заминка окончательно выводит из себя.

— Да не мешайте же мне, раз уж путаетесь в алфавите, — цедит Анна раздраженно.

Кажется, она только что объявила маленькую войну, поскольку Началова передает ей гроссбух с видом человека, который твердо намерен жаловаться на чужое самоуправство.

В мастерской Анна осторожно листает страницы, ищет код Курицына — 157Б. Снова возвращается к гроссбуху номер два: вот он, голубчик. Однако его страница исписана тарабарщиной только в несколько строчек. Она усаживает Петю за бумагу, вручает ему перо, диктует:

— Курицын, 157Б. Беглец. Документы имеются. Превосходный преподаватель, однако чистоплюй. К настоящему делу не приспособлен. Трудится в приюте от безысходности. Танцы, фехтование, хорошие манеры, шулерство, стрельба, рукопашный бой. Требуется постоянное наблюдение, поскольку склонен к сочувствию. В излишествах не замечен… Их почитать, так честный страдалец выходит, — ворчит Анна, однако данный портрет находит невольный отклик в ее сердце. Курицыну просто не повезло встретиться со взбалмошной институткой, отправившей его на каторгу. Ох, нет ничего опаснее экзальтированных юных девиц!

Что же произошло между Марией и добродетельным беглецом, раз он выбрал такую жестокую казнь? Смерть в вагоне первого класса страшная, мучительная…

— Петя, вы способны на изуверство? — строго спрашивает Анна.

— Я? — теряется он. — Да что вы такое говорите!

— А что способно превратить чистоплюя в палача?

— Месть, Аня, — вдруг произносит Голубев. — Месть и горе. Когда с человеком случается нечто страшное, он на время теряет способность жалеть других. У вас же четко указано: орудие — гнев.

А он, оказывается, всë это время подслушивал. И ведь притворялся, что занят!

— Ну допустим, — соглашается она с некоторым сомнением. — И как нам узнать, какое горе приключилось с Курицыным накануне убийства в поезде?

— Анна Владимировна, тут еще одна строчка, — напоминает Петя.

— Утратил излишнюю щепетильность при исцелении 136А, — читает она. — Вот те и на! Это что же, Курицына таким образом убивать обучали? А он просто так взял и согласился?

— Гнев, месть,— скрипуче настаивает на своем Голубев.

— На кого, за кого? — сердится она. — Тут больше ничего нет! Петя, отнесите эту бумажку Началовой, будьте другом. Пусть приложит к расшифровке по Ивановой…

— Спасибо! — он восторженно вылетает из мастерской.

— Никогда мне не понять людей, — жалуется Анна. — Вот жил себе учитель, попал на каторгу, но не слишком озлобился. А потом — бац! — пар, яд… Впрочем, это всë не мое дело, — обрывает она себя. — Пусть у сыщиков голова болит.

— Всë же не агнец божий, — возражает Голубев. — С каторги бежал, и не однажды, а добрякам оттуда не вырваться. Фëдора нашего застрелил.

— Застрелил Фëдора, отменный стрелок, к чему же «Гигиея»? — хватается она за голову. — Нажал на курок — и в сердце…

Она нервно берется за документы по ликографу, но никак не может сосредоточиться.

С этой минуты весь день идет наперекосяк. Бардасов забирает Анну к Нарвской заставе, где взорвался пар-экипаж. Полиции требуется понять, отчего — из-за бомбы или неисправности.

Анна покорно едет на место преступления, а мысли всë равно крутятся вокруг Курицына: месть, гнев, исцеление, обучение… Что бы с ним ни случилось, ясно одно: богадельня охотно пожертвовала непослушной Ивановой, чтобы окончательно разрушить последние устои щепетильного танцора. А они там тонко работают, надо отдать должное…

Вечно туманная от фабричной пыли улица напоминает растревоженный муравейник. Рабочие толпятся, вытесняемые городовыми. А вокруг — серое море шинелей. Жандармы.

— От Архарова? — грубо осаждает их один из них. — Разворачивайтесь, уголовный сыск нам не нужен! Это дело политическое!

И не успевает Анна обрадоваться, что можно возвращаться в контору, как Бардасов кричит в ответ:

— И механик вам не нужен?

— Думаете, у нас своих нет?

— Таких — нет. Госпожа Аристова собственной персоной.

Между прочим, она вполне бы обошлась без этакого представления. Однако жандарм задумывается.

— Ну-ка, сударыня, прямо с места, где стоите, что скажете?

— Взрыв, — неохотно отвечает она.

— Отчего так уверены?

— А вон как землю разворотило, — она указывает на воронку, вокруг которой раскиданы обломки пар-экипажа. — Края оплавлены, а булыжник разбросан лучеобразно. Пар рвется вверх и в стороны, он бы не бил в мостовую с такой силой. А вон там лежит предохранительный клапан, сорван, но целый.

— Прошу за мной, — командует жандарм.

И она покорно опускается на корточки, осматривает воронку, сыпет подробностями: проволока, лоскут плотного холста, маслянистая пропитка, сладковатый химический запах.

— Поди, завернули пироксилин в тряпку, — объясняет она, — сунули под экипаж, вот сюда, под днище.

— И что же вызвало взрыв?

Она задумывается.

— Исследовать надо. Лично я бы использовала ампулу с кислотой, которая бы медленно разъедала веревку ударника.

— Вам бы лучше не применять подобные обороты в моем присутствии, — сухо говорит жандарм, — пока я не решил, что лично вы — мастак в подобных делах.

Она поднимает голову, разглядывает суровое усталое лицо с набрякшими веками и глубокими складками вокруг губ.

— Меня не учили делать бомбы, если вы на это намекаете, — резко отвечает она. — Из меня готовили инженера, способного работать на заводах, где создаются паровые машины, котлы высокого давления и военные механизмы. Не думаете же вы, что это первый взрыв, который я вижу?

Некий господин, наблюдающий за этой сценой, вдруг делает шаг вперед.

— Полковник Вельский, Николай Николаевич, — представляется он. — Начальник столичного жандармского управления.

— Ого, — удивляется она, — солидный чин. Лично выехали на место преступления?

— Так и покушение на министра… Не желаете ли чаю, Анна Владимировна?

— Здесь? — теряется она.

— Преимущества солидного чина, — усмехается он.

Они проходят к одному из экипажей, откуда и правда им подают по чашке горячего чая. Неужто Вельский самовар за собой возит?

— Я не люблю вашу контору, — признается он спокойно. — Поскольку жандармы в уголовном сыске — это нонсенс, попрание устоев. Прежде мы никогда не марались такой мелочевкой, предотвращая исключительно угрозы государству. Но надо отдать Архарову должное: он мыслит далеко наперед и очевидно в будущем видит работу отдела шире, чем поиск убийц и грабителей. Уже сейчас именно к вам стекаются данные по преступлениям со всей империи…

— Я не разбираюсь в политике, — предупреждает его Анна. — И намеков не разумею. Говорите, пожалуйста, прямо, если надеетесь на понимание.

— У меня есть одно дельце, в котором требуется помощь толкового механика.

— Это через Александра Дмитриевича, — отвечает она без колебаний. — Коли он отправит меня в жандармерию, то так тому и быть. Коли нет — не взыщите.

— А не договориться ли нам в частном порядке? К чему тревожить Александра Дмитриевича…

Ну-ну. Стало быть, о характере шефа этот полковник знает не понаслышке, раз связываться с ним не хочет.

— Извините, Николай Николаевич, — разводит руками она. — Положение не позволяет мне самовольничать.

— Ну на нет и суда нет, — он сразу теряет к ней интерес.

— Пришлете остатки пар-экипажа на экспертизу?

— Обойдемся своими силами.

До чего сомнительный господин!

Анна дожидается, пока Петя и Голубев отправятся домой, чтобы испробовать истиномер. Сначала на себе, что же делать.

Она крепит на запястье манжету, оборачивает вокруг груди пневмограф и подносит мембрану к губам.

— Я Василиса Быкова, — врет она, — приятная со всех сторон особа с тремя детьми и мямлей мужем.

Латунный барабан не подает признаков жизни.

Конечно, это скорее баловство, чем ложь.

Надо что-то более волнующее.

— Я люблю свою мать, — говорит Анна, — ведь она всегда была так добра ко мне…

Барабан подает едва слышный писк.

— Мама, мама, — повторяет она, и писк усиливается. Прохоров прав — сей прибор реагирует на чувства, а не на ложь.

Совершенно бесполезное изобретение.

Разочарованная, Анна откладывает мембрану в сторону и собирается снять пневмограф, когда в дверь стучат и тут же входят.

Архаров. Ну надо же — прежде его в мастерскую не заносило, и вот пожаловал.

— Чем это вы заняты? — изумляется он, пока барабан предательски пищит. Анна закатывает глаза:

— Только что выяснила, что вы тревожите мое сердце.

— Как? — у него становится совершенно оторопевшее, но полное недоверия лицо.

— Истиномер брешет, — смеется она, выпутываясь из резиновых ремней. — Вы что-то хотели, Александр Дмитриевич?

— Узнать, что потребовалось от вас полковнику Вельскому…

Он подходит ближе, разглядывает прибор.

— Знакомая вещица, — Архаров опасливо касается мембраны. — Вы бы не ставили опыты на самой себе, Анна Владимировна.

— Я собиралась на вас, но, кажется, это бесполезно.

— Не смею надеяться, что я вам хоть сколько-то интересен.

Она тут же приходит в дурное расположение духа. Снова эти упреки! Будто Анна и правда никого за собой не видит.

— Дайте мне свою руку, — командует она, и он тут же протягивает обе. Она обвивает его запястье лентой и с ужасом слышит противный писк.

— Вы взволнованы! — восклицает осуждающе. — Отчего?

— Возможно, я давно волнуюсь рядом с вами, — прямолинейно сообщает он.

Анна быстро срывает манжету и отбрасывает ее, как гремучую змею.

— Вельский хотел, чтобы я проконсультировала его по какому-то дельцу, — рапортует она, отходя на несколько шагов назад. — Я отправила его к вам. Что же, Бардасов не удержался и доложить успел?

— Шиш Вельскому, а не Анна Аристова… Ань, что ты хотела выяснить с помощью этой приблуды?

Ей не хочется таких интонаций — теплых и интимных — в этих стенах. Ей не хочется думать о дежурном за дверью и множестве еще самых разных полицейских. И это так отрезвляет: всегда помнить, что их удел — прятаться.

— И сама не знаю, — признается тоскливо. — Меня тянет увериться, что всë это из-за аудиенции, потому что иных разумных объяснений нет.

— Всë это? — он сначала хмурится с недоумением, а потом соображает и уже хмурится иначе, с некой грустью. Анна следит за перетеканием хмуростей из одной в другую и думает, что ни за одним другим человеком не наблюдала так внимательно и напряженно.

Архаров садится на ее верстак, едва не напоровшись брючиной на циркуль, и уточняет очень спокойно:

— При чем тут аудиенция?

— Отец войдет в силу, и связь с ним станет еще выгоднее. Связь через дочь.

— Если Владимир Петрович получит проект, никакой выгоды для моего отдела в том не будет. У него просто не останется времени на оборудование для нас. Одно дело — скучающий без военных заказов Аристов, и совсем другое — горящий грандиозной идеей.

— Одно дело опальный Аристов, и совсем другое — обласканный, — упрямится она.

— Я одного не пойму: ты мне руку и сердце сейчас предлагаешь?

Анна смотрит на него во все глаза и тщетно пытается осмыслить ход его рассуждений:

— Это ты как такое вывел?

— Обласканный Аристов мне выгоден только в качестве тестя, а никак не отца любовницы.

— Как тебе удается выглядеть разумным человеком, будучи совершенно сумасшедшим? — поражается она. — Саш, давай сначала, пока мы не потерялись в диких гипотезах.

— Мне надеть все эти ремни для достоверности?

Она подходит к нему ближе. Не настолько, чтобы пришлось отпрыгивать, если кто-то войдет, но настолько, чтобы хорошо видеть выражение глаз.

— Сегодня я представил тебя к официальной благодарности и денежному вознаграждению — за помощь в раскрытии преступной богадельни, — весомо сообщает Архаров.

— И большое вознаграждение?

— Сто рублей, кажется… Но дело не в деньгах. Еще несколько благодарностей — и награда. А потом уж и ходатайство о снятии судимости.

— Я так сильно верю в тебя, но совершенно тебе не доверяю, — вырывается у нее.

Он как будто точно знает, о чем она говорит.

— Да ведь и я за тобой филеров приставил не от большого доверия, — отвечает меланхолично.

Анна кивает.

Они, наверное, на равных тут — оба осторожничают, но оба снова и снова ходят друг за другом по пятам. Она сама столько раз врывалась в его дом без всякого приглашения! Просто втолкнула себя в его жизнь. Куда было деваться бедному мужчине.

— Будет совершенно неприлично, если я приглашу тебя к нам на ужин? — неуверенно предлагает она. — Зина обещала сегодня щи.

Это что-то совсем другое в их запутанных отношениях, и Архаров медлит с ответом, не успевая за ее маневрами.

— Мне не терпится обсудить с тобой дело Курицына, — добавляет она приличную причину.

Архаров смеется:

— Что за женщина мне досталась… Ань, кажется, нынче я совершенно не в силах тебе отказать. Только позволь написать отцу, а то он с ума сходит в ожидании. Полагаю, он найдет ужин в приятной компании чрезвычайно заманчивым.

— Не многовато ли для него двух преступниц за раз?

— Уверен, он очаруется.