Неисправная Анна 2

Глава 30

От пищания истинномера горничная дергается, будто ее ударили, крупные слезы выступают у нее на глазах. Бедный Медников дергается тоже и косится на Анну с нескрываемой маетой на лице.

— Ну, может, Аглая Филипповна так и не расположилась к этому господину…

— Вы и правда не помните его имени? — тут же спрашивает Медников.

Настя мотает головой — возможно, она надеется, что без слов прибор ее не прочтет. Анна снова нажимает пищалку — и снова почти наугад. Она просто слепо надеется, что девица знает больше, чем говорит. Кажется, желание найти Раевского совершенно срывает резьбу.

— Матвей Павлович Рахмин, — шепчет горничная понуро.

Медников взирает на нее с искренним возмущением, как будто и вправду ожидал, что все свидетели обязаны говорить полиции одну только правду.

— И почему вы раньше об этом не сказали? — спрашивает он негодующе.

— Потому что мне его жалко было, — всхлипывает Настя. — Аглая Филипповна дурно с ним обошлась… Слышали бы вы, как она потешалась над кавалером, обзывала потрепанным ловеласом, а перед самым отъездом и вовсе обворовала! Божечки, у меня едва ноги не отнялись, когда она мне всë это вывалила — мол, избавься, Настенька, от сего мусора…

— Что именно ваша хозяйка украла у Рахмина?

— Там было полторы тысячи целковых, и документы на несколько фамилий, и еще камень какой-то…

— И вас не смутило, что у приличного кавалера фальшивые паспорта?

— Ах, знали бы вы, какая сложная у Матвея Павловича жизнь! — пылко возражает горничная. — Ему пришлось бежать из Петербурга буквально без всего! Он… — она пугливо наклоняется вперед и едва слышно шепчет: — Он незаконнорожденный сын государя!

— Кто? — переспрашивает Медников, поперхнувшись.

— Да, да!.. Его детство прошло в роскоши, но как только законные наследники узнали о своем брате, жизнь Матвея Павловича повисла на волоске! С тех пор он вынужден жить, скрываясь и страдая… И этот камень — последняя фамильная ценность, которую удалось сохранить… А Аглая Филипповна его украла!

Тут Настя уже ревет в три ручья, преисполнившись жалости к злосчастному скитальцу и гнева на покойную актрису.

Медников беспомощно качает головой:

— Это Рахмин вам сам наплел такое? Или Верескова?

— Да разве Аглая Филипповна стала бы слушать! Матвей Павлович поведал мне свои тайны одним вечером, когда я застала его тоскующим на берегу моря… Он был так искренен, так откровенен, у меня ажно сердце перекувырнулось всё!

— И вы уничтожили деньги и документы?

— Документы сожгла, — кивает Настя. — А червонцы… кто же их в огонь-то! Припрятала, вестимо.

— Что случилось с рубином?

— Я намеревалась тайком вернуть его Матвею Павловичу, но он наутро после ограбления исчез без следа! Должно быть, не стерпел обиды и помчался прочь, сам не ведая куда…

Ее речь меняется — теперь в нее вплетаются напыщенные обороты, явно из романов или театральных пьес.

— Вы сожгли документы, но решили вернуть камень?

Анна кусает себя за губу — она так увлеклась разговором, что не проследила такие тонкости! Но Настя, кажется, слишком взволнована, чтобы обратить на такое внимание.

— Я выбросила камень в Кисловодске, — юлит она, но тут Анна начеку и нажимает пищалку.

Что за нелепость! Рубин не смог бы самостоятельно добраться до столицы.

— Ну хорошо, хорошо! — Настя злобно теребит манжеты, но они закреплены надежно и плотно. — Я привезла всё с собой, и документы, и камень.

— И как он оказался в груди мертвой Вересковой? — сухо интересуется Медников, утрачивая последние крупицы сочувствия из-за глупых и бесполезных попыток обвести его вокруг пальца.

— Я отдала камень кое-кому…

— Кому?

— Да снимите с меня это всё! — вдруг кричит Настя, дергая ремень на груди. — Я дышать не могу!..

— Кому вы отдали рубин? — настаивает Медников строго.

— Он называет себя Лоэнгрином, — сдается она, обмякая.

— Это еще кто такой?

— Тайный поклонник Аглаи Филипповны… Три года ей письма строчил, да такие непристойные, ужас просто! Мне хозяйка читала вслух некоторые из них… там про… — Настя задумывается, припоминая. — Про то, что он прокусит ее нежную кожу, чтобы усладить себя ее кровью… И про то, как покроет поцелуями ее ноги… Ужас, ужас!

— Верескова обращалась в полицию?

— Прям побежала! Ее сия непотребщина только забавляла… Аглая Филипповна и сама была крайне распущенной и порченой, порченой! — убежденно говорит Настя.

— Но мы не нашли этих писем при обыске, — хмурится Медников.

— Они хранятся там же, где и паспорта Матвея Павловича, — под половицей в комнате горничных.

— Как, когда и зачем вы отдали рубин этому самому Лоэнгрину?

Она снова теребит манжеты, опустив голову. Потом выдавливает из себя:

— Вот уже несколько лет я продаю ему некоторые вещи Аглаи Филипповны… Ну те, которые она носила близко к телу, — чулки, сорочки, корсеты.

— То есть вы знаете, как этот тайный поклонник выглядит, и сможете его описать?

— Да ничего я не знаю, — отпирается Настя, и Анна решает в этот раз ей поверить. Она так устала угадывать, что уже почти ничего не понимает. Просто пытается угнаться за откровениями горничной.

— Как же так? — не понимает Медников. — Вы ведь должны были встречаться с ним, чтобы отдать вещи Вересковой и получить деньги.

— Впервые он подошел ко мне в темном переулке, напугал до смерти — упырь, чисто упырь… Весь замотанный в черный шарф, на макушке шляпа, вот так знакомство! И сразу такой: ты горничная Вересковой? Принеси мне кружево от ее нижней юбки, я тебе заплачу!

— И вы не убежали с криком прочь? — мрачно спрашивает Медников.

Настя выпрямляется, смотрит на него с вызовом:

— А что ж, коли горничная, так должна в обносках щеголять? Поди, у меня тоже расходы имеются! Аглая Филипповна жадна была, лучше выбросит старый веер, чем прислуге подарит… Я и прежде ее вещички на базар носила вместо помойки, а тут фарт такой!

И столько яда в ее голосе, столько ненависти, что Анна даже про свою роль забывает. Просто смотрит на молодую неказистую девицу, а в голове — пустота.

— Этот Лоэнгрин сам говорил, что хочет купить?

— Дык по-всякому случалось. Когда я приносила ему, что Аглая Филипповна выбросить велела, когда у него что-то в больной голове вспыхивало… Выйдешь, бывало, вечером с поручениями, а он тебя в своем черном шарфе поджидает… Ух, и страху я натерпелась, а ну как задушит от чувств-с!

— Давайте вернемся к рубину, — ровно напоминает Медников.

— За слова ведь людей в тюрьму не сажают? — спрашивает Настя всë с тем же вызовом.

— Обыкновенно нет… если только вы хулу на государя-императора не наводили.

— Да что это вы!.. А упырю этому я сказала… мы только-только с Кисловодска вернулись… Я сказала, что он может подарить Аглае Филипповне нечто куда более важное, чем какие-то писульки.

— Что же это такое?

— Смерть.

Тишина окутывает допросную, будто их всех накрыли ватным одеялом. Медников ослабляет шейный платок и прочищает горло:

— Настя, вы можете в точности повторить, что именно сказали тогда Лоэнгрину?

— Аглая Филипповна так сильно боится старости, что мечтает умереть сейчас, пока ее красота не увяла. Она хотела бы уйти из жизни красиво, в окружении цветов, и чтобы ее смертное ложе стало ее последним представлением, — тарабанит горничная четко и быстро.

— Понятно, — слабым голосом отзывается Медников. — То есть… зачем⁈

— Помутнение нашло, — с готовностью объясняет Настя. — Я была так несчастна в тот вечер, даже не подумала, что останусь на улице… Хотя я девушка проворная, мигом новое место найду. Может, даже стану актрисою… Я ведь кулисы знаю как свои пять пальцев! То платье принеси, то роль помоги вызубрить… Всяких пьесок наслушаешься, так и сама захочешь кривляться на публику…

— Зачем такая театральщина? Лилии, механическое сердце, свечи, свадебное платье, рубин в груди?

— В газеты надобно попасть было. Я ведь как представила: писаки всенепременно вцепятся в такое, и Матвей Павлович узнает, что отомщен… Поди, даже в самой чахлой губернии столичные скандалы-то публикуют… Да только один идиот додумался спрятать рубин внутри Аглаи Филипповны, а другой не сообразил достать сердце и сделать снимок рубина! Всë напрасно! — досадливо вздыхает она.

— Аглая Филипповна ненавидела лилии, — про себя бормочет Медников.

— А то! Она и песенку эту терпеть не могла, а уж свадебные платья на дух не переносила!

Дурочка с богатой фантазией, щедро приправленной театральными пьесами, которыми Верескова пичкала ее в неумеренных количествах, оценивает Анна. Гремучая смесь наивности и бесчеловечности.

— Стало быть, вы подкинули Лоэнгрину идею о смерти Вересковой, которая легко переросла в некое навязчивое состояние, — говорит Медников. — А латунное сердце кому в голову пришло?

— Упырю и пришло… Стал бы порядочный человек вырезать что-то из женщины? Я наказала ему строго-настрого: рубин должен быть при хозяйке, мол, он дорог ей… А дальше вышло черт знает что такое.

— Верескова была убита не дома. Где?

— Мне почем знать? Я только записку ей подсунула — чтобы выманить наружу.

— От кого?

— От единственного человека, кому она не могла отказать, — от графа Данилевского! Он обожает ночные пирушки, и Аглая Филипповна охотно принимала в них участие. Вот она расфуфырилась и отправилась. А уж на улице ее ждал экипаж…

— Что было дальше?

— Мне почем знать! Варвара уже ушла, у нас выходной наступил. Я собрала Аглаю Филипповну, а потом украсила ее спальню. Чуть не задохнулась, между прочим, пока лилии эти дурацкие по полу разбрасывала…

— Вы отдали Верескову в руки сумасшедшего, — тяжело говорит Медников, — и помогали ему в приготовленьях к убийству.

— Вовсе не помогала!

— Платье у модистки заказывали?

— Свадебное? Было дело… Я еще всë гадала: зачем упырю дыра в груди? Что он замыслил?.. И писаке этому накарябала, чтобы он покойницу для газет успел снять… Ну и записку от графа Данилевского придумала. Больше я ничего не делала! Мне уже домой пора, что вы меня мурыжите-то!

Анна, не говоря ни слова, встает и начинает отстегивать манжеты.

Медников молчит, о чем-то напряженно размышляя.

— Вы можете что-то еще рассказать о Лоэнгрине? Рост, телосложение, голос, какие-то иные приметы? — наконец спрашивает он.

— Высокий, — Настя растирает запястья, будто с нее тяжеленные кандалы сняли. — Не худой, не толстый. Обычный.

— Ну в любом случае, если у нас появятся вопросы, мы знаем, где вас найти, — заключает Медников хмуро.

— Как же, как же… Я покамест у сестрицы болтаюсь, адресок у вас имеется.

— Вы останетесь на Шпалерной.

У Насти округляются глаза:

— Дык я ж ничего не делала! Сами талдычили, что за слова не наказывают! Не резала, не душила, не травила! Это сумасшедший всё, его надо на каторгу! А я разве виновата, коли он бешеный?..

— Решать суду, но я буду представлять вас как подстрекательницу и пособницу, — холодно уведомляет ее Медников, и Анна зажмуривается, когда Настя начинает яростно и слезливо ругаться.

— Ну ничего, — рассеянно говорит Анна, как только они покидают допросную. — Может, этот Лоэнгрин сам заказывал лилии… Мы с цветочницей попробуем составить его портрет.

— Анна Владимировна, мне надо… Мы позже всë обсудим, ладно? — просит Медников и почти сбегает от нее.

Она его понимает: отчего-то после этого допроса особенно тошно.

Анна спускается вниз, пристраивает истинномер в мастерскую, заглядывает в комнату жандармов, в буфет, где незнакомая бледная девица скучает за прилавком, и наконец находит Феофана на заднем дворе. Тот подтягивает заднее колесо у пар-экипажа.

— Куда без душегрейки! — возмущается он, сдергивая с себя шинель.

— Я быстро… Вы знаете, кто такой Лоэнгрин? Я помню лишь, что из оперы.

— Странствующий рыцарь, — поправляет ее Феофан. — Таинственный герой, который прибыл, чтобы спасти девицу из беды. Но никто и никогда не должен называть его имя. Как только она нарушила запрет, он…

— Убил ее?

— Господь с вами! Уплыл на ладье, оставив девицу умирать от горя. Да у нас давно эту оперу не ставят, мне только либретто и удалось раздобыть… У букиниста на Апраксином дворе прикупил. Принести вам почитать?

— Принесите, — просит Анна, возвращает ему шинель и бредет в мастерскую, где усаживается на стул и глубокомысленно рассматривает стену.

Раевский к этому убийству не причастен вовсе — и всë равно в нем отчасти виновен. Что же он делает с молодыми девицами, отчего они превращаются в преступниц? Воплощение злого рока, а не человек.

Его необходимо остановить, говорит себе Анна. Кто знает, сколько душ он еще растлит…

Впрочем, Настя, кажется, и до него была изрядно изъедена завистью. Заплуталась в театральных драмах и собственной голове. Понимает ли она, что срежиссировала убийство, или и вправду уверена в собственной безнаказанности? Можно ли быть такой недалекой и такой хитрой сразу?

— Там новый сыщик пришел, — сообщает неугомонный Петя. — Сияет, как начищенный пятак. Сëма бает, учился с Александром Дмитриевичем. Не из простых, значит. Вы как знаете, а мне такая чехарда не по душе. Что ни день, так новая физиономия, только успевай имена запоминать.

Да что же, выпускникам Александровского лицея медом в полиции намазано? Анна была уверена, что Архаров единственный, кто пренебрег большими возможностями ради сомнительной чести ловить душегубов. Ан нет, их таких, оказывается, как минимум двое.

Напрасно Бардасов провел утро, выбирая между юнцом и приставом.

— Так Виктора Степановича всë еще нет, Александра Дмитриевича, наверное, тоже? Где же этот сияющий пятак болтается? — безучастно любопытствует она.

— У Андрея Васильевича, вместе с тертым калачом из Коломенской. Пятак или калач? Как думаете, кого оставят?

— Пятака, раз он старый знакомец шефа.

— Значит, ваша ставка на пятака, — Петя что-то пишет в потрепанной записной книжке.

— Что еще за ставка?

— Так полтина!

— Не впутывайте вы меня в такие глупости, — сердится Анна. — У меня лишних денег нет.

— А ну как выиграете? — подначивает ее Петя.

— Неужели кто-то поставил на калача?

— Я и поставил. Подумал: ну зачем Александру Дмитриевичу пятак, когда калач понадежнее будет.

— Вы меня с ума сведете, — жалуется Анна, но тут, к счастью, появляется Голубев, и Петя переключается со своей полтиной на него. К ее удивлению, старый механик тоже ставит на калача.

Анне очень надо поговорить с Архаровым — рассказать об очередном имени, которым пользовался Раевский, вдруг это поможет в поимке, а еще про махинации с истинномером. Не то чтобы ей нужно очистить совесть — виноватой она себя не ощущает, а скорее снова перебросить на Архарова все сомнения и неуверенности. Он справляется с такими вещами куда лучше нее.

Но к шефу в этот день не пробиться, у него пятаки и калачи, напрасно Анна несколько раз поднимается наверх — сквозь неплотно прикрытую дверь постоянно слышен гул мужских голосов.

Она вытряхивает из проклятона показания Насти, которые той следует подписать, прежде чем отправиться в камеру. Относит их Медникову — сыщик всë еще подавлен и даже раздавлен. Анна ничего не говорит, но точно знает, что он чувствует. На этой службе быстро теряешь веру в людей.

А там и цветочница прибывает, и они битых три часа перебирают стеклянные пластины с носами и бровями, пытаясь составить портрет господина, заказавшего лилии.

Это раздражает: тратить так много времени на то, что у Началовой заняло бы втрое меньше.

Мужское лицо, вышедшее из ликографа, совершенно ничем не примечательно — его черты скучны и обыденны. Но это же не повод писать актрисам распутные письма, а потом вырезать у них сердца.

Анна прогоняет портрет через определитель, но там только лица преступников, а Лоэнгрин, видимо, до сих пор прикидывался добропорядочным человеком.

Теперь Медникову предстоит отправить изображение в театр: а ну как кто-то узнает заядлого посетителя. Должен же сумасшедший воздыхатель подпитывать свою страсть.

Анна забирает копию и едет в морг, к Озерову. Не столько по делу, сколько потому, что не знает, куда себя деть.

Наум Матвеевич по обыкновению распевает романсы, препарируя очередного доходягу.

— Анечка! — шумно радуется он. — Вспомнила про старика! Погоди-ка минутку, я тут закончу и угощу тебя пирогами.

— Вот, — она показывает ему лист бумаги с портретом. — Вдруг ваш коллега? Вдруг вы его знаете?

— Хирург, вынувший сердце у Вересковой? — догадывается Озеров. — Ну до чего невыразителен! Милая моя, твоя вера в меня весьма греет, да ведь неоткуда такому одичалому хрычу, как я, водиться с теми, кто режет живых людей.

— И у вас нет какого-нибудь клуба, где можно навести справки? Может, институты проверить? Цветочница заверяет, что господину чуть больше тридцати лет… Где, по-вашему, он мог учиться?

— Или в Императорской военной-медицинской академии, или на медицинском факультете Петербургского университета. Ищите тех, кто проявлял недюжинные таланты…

Озеров закрывает тканью мертвое тело перед собой и снимает перчатки. Долго моет руки, потом ведет Анну в знакомую комнатку со склянками и приборами, ставит чайник.

— А что же, сыщики не справляются без Григория Сергеевича? — спрашивает патологоанатом добродушно. — Теперь механики убивцев ловят?

— Мы все не справляемся, — признает она. — Андрей Васильевич, кажется, близок к отчаянию, а Александр Дмитриевич сам на преступления ездит…

— Это он от испуга, — заверяет ее Озеров. — Шутка ли! Сердечный припадок в таком возрасте…

Анна неопределенно угукает, снова сердясь на Архарова. Он ведь прекрасно понимает, как можно волноваться за других, отчего же ей в таком праве отказывает? Кого он этим унижает больше, себя или ее?

— Кстати, благодарствую за художницу, — вспоминает Озеров, доставая пироги. — Способная барышня.

— За какую художницу? — не понимает она.

— Сироту, вестимо. Александр Дмитриевич написал, что ты озаботилась.

— Он прислал ее к вам? — ахает Анна. — Зачем?

— Всегда надобно, — объясняет он обстоятельно. — Где портретик неизвестного мертвеца срисовать, чтобы в газеты объявление дать, мол, так и так, ищутся родственники… Снимки-то подобного рода пугают обывателей, а тут аккуратненько выходит… Где загримировать клиента надобно. Мне ловкий помощник, который покойников не боится, давно требовался, да где ж найти такого.

Анна слушает его, усмехаясь: у Архарова всë в дело. Нельзя пристроить неблагонадежную воспитанницу Аграфены в сыск? Так нате вам в морг. Какой у них рачительный шеф.

— Так что я твой должник теперь, Аня, — заключает Озеров. — А хочешь, сослужу тебе службу взамен?

— Это какую же? — смеется она.

Он лукаво щурится.