Неисправная Анна 2

Глава 04

Анна обещает себе сжечь в этом огне все мысли о матери и все сожаления, связанные с ней. Это был всего лишь мираж, морок. Лучше бы ей и вовсе не знать ни о прошениях Элен, ни о ее монастырском покаянии.

Тень матери давно стала бестелесным призраком, но после возвращения с каторги эта тень обрела плотность и реальность. И теперь надо просто подождать, пока она в очередной раз развеется.

Что ж, у каждого своя дорога, лучше бы сосредоточиться на поиске своей.

Выпрямившись, Анна с изумлением обнаруживает себя на коленях у Архарова — как это они так извернулись? Он тоже смотрит на огонь, опустив ресницы. Губа распухшая, лицо задумчивое.

Теперь, когда ей больше не хочется разрушать всë вокруг, находиться в этом доме вроде как и незачем. Она ведь пришла сюда не за утешением, а в твердой решимости затащить Архарова в пучины своего безумия и тем самым перечеркнуть разом как его карьеру, так и собственное будущее.

Однако она все-таки отступила.

В стремлении причинить боль именно этому человеку есть много граней. И хотя Анна давно осознала, что нет смысла злиться на Сашу Баскова, а Александру Архарову даже нужно быть благодарной, это понимание так и остается только движением разума. Чувства же кричат о другом — столько обид у нее накопилось, и за старый обман, и за новый, с Раевским, и за то, как безжалостно он вел себя после каторги.

Аристовы не умеют прощать и не умеют просить прощения. Они могут только совать всем под нос свою невыносимую гордость.

Напрасно всë-таки Архаров дал ей такое оружие против себя, которым слишком легко воспользоваться.

— Уже начали снова меня ненавидеть? — безмятежно уточняет он, не глядя на нее.

— Как раз убеждаю себя, что не стоит вешать на вас все свои печали.

— Это что-то новенькое, — удивляется он, переводя на нее свой взгляд.

— Старенькое, — бурчит она, склоняясь ниже, чтобы заглянуть в серые туманности. — Я возвращаюсь к прежнему убеждению сохранять голову холодной и старательно работать. Мы ведь сможем забыть про сегодняшний сбой?

— Действительно сможем? — хмурится он.

— Я обещаю не врываться больше в ваш дом, подобно разбойнику с большой дороги, — твердо заверяет его Анна. — Мои чувства слишком запутаны, это пугает меня. Да и вас должно пугать тоже.

— Так давайте распутаем их, — вкрадчиво предлагает Архаров.

Анна смеется: будто она не пыталась! Но не видит причин, чтобы не объясниться.

— Вы человек, от которого сегодня зависит и мое настоящее, и мое будущее, — прилежно принимается рассуждать она. — Стало быть, проще всего будет, если я останусь полезна для вашего отдела и перестану злить вас. Вот тут и кроется основное противоречие — ведь меня так и тянет обвинить вас в том или этом. Полагаю, часть меня нуждается в противостоянии с вами. Долгих восемь лет я мечтала стереть вас с лица земли, и это желание стало моей опорой. А теперь вдруг оказывается, что успех вашей карьеры для меня куда важнее мести. Да и мстить особо не за что. Пусть я была нежно привязана к Саше Баскову и для вас оставалась лишь службой… Это по-прежнему ранит, но не настолько, чтобы обрекать себя на бесправную жизнь.

Он вдруг берет ее за руку и рассеянно подносит ее к губам. Чуть вздрагивает от боли при поцелуе, усмехается и снова морщится.

Анна оторопело позволяет всë это. Она с ужасом осознает, что приходится не только искать компромисс между чувствами и рассудком, но еще и отбиваться от желаний своего тела. К ней так давно никто не прикасался, что она и забыла, как это приятно. Казалось, что, промерзшая до костей, отупевшая от голода, равнодушная ко всему, она никогда уже не захочет чужого тепла. Но стоило чуть оттаять — и вот тебе на.

— Вы становитесь удивительной женщиной, — признает Архаров серьезно. — Та юная Аня, которую вы считаете лучшей версией себя, и в подметки вам не годится.

— У вас очень странные вкусы, — замечает она, уязвленная и польщенная одновременно.

— Вы никогда не думали о том, что сами выбрали Сашу Баскова своим конфидентом? Вас ведь никто не слушал тогда — ни отец, ни Раевский. Подругами вы не желали обзаводиться и метались между двумя мужчинами.

Она отворачивается, не желая слушать эти глупости. И все-таки слушает, через маету.

— Я был случайным человеком в вашей жизни, которого вы сочли подходящим, чтобы довериться. Нет, делишками вашей группы, конечно, вы не стремились делиться, но щедро описывали как своего отца, так и любовника. Юная Аня, отчаянно желающая любви, казалась трогательной и вызывала желание ее защитить. Но заполучить ту Аню не хотелось — и не только потому, что вы были одержимы другим мужчиной. Но еще и потому, что вы казались почти девочкой, запутавшейся и глупой. Представлять, что с вами случится на каторге, было невыносимо. Вы бы там не выжили, Аня. И мне не хотелось быть одним из тех, кто отправил вас на мучительную смерть.

Она холодеет, вспоминая ужасы этапа. Люди так быстро теряли там человеческий облик, превращаясь в озлобленных и запуганных зверей.

— И часто вы жалеете преступников? — спрашивает она, торопливо отгоняя от себя воспоминания.

— С каждым годом всë реже.

Анна хмыкает и неуклюже поднимается, так, чтобы не опереться на архаровское плечо.

— Может, филер Василий уже перестанет ходить за мной скрытно? — предлагает она, поправляя платок. — Наверное, на это уходит множество сил.

— Я бы сказал, что слежка за вами — самое простое, что могло с ним случиться. Вы ведете довольно предсказуемый образ жизни, ходите по одним и тем же адресам одними и теми же дорогами.

Он тоже встает, провожает ее в прихожую. Воспоминание об укусе пронзает Анну, в груди холодеет. Нельзя так распускаться, следует лучше владеть собой.

— Доброй ночи, — вежливо говорит она, открывая дверь.

— Всегда к вашим услугам, — он опирается на косяк, равнодушный к яростному холоду, влетевшему внутрь.

Анна смеется:

— Не искушали бы вы судьбу, Александр Дмитриевич.

— Ну а что ж, кому охота виноватой жить, — говорит Зина, когда Анна заканчивает свою историю.

Они лежат, обнявшись, на узкой кровати, и пора бы спать, а всë шушукаются.

— Мать-то твоя тоже, поди, живая баба, измаялась вся в монастырских стенах… А хахаль ее молодец, преданный. Может, мне тоже себе завести?

— Заведи, — сонно соглашается Анна, — коли спокойная жизнь надоела.

— Я бы Прохорова окрутила, — мечтает Зина, — да кто ж ему, касатику, разрешит на красотке с моей биографией жениться…

— Он же старый.

— Зато добрый. Молодых вон пруд пруди, а добрых еще сыскать надо. Отрез ткани нынче всучил, на платье, говорит. А на прошлой неделе десяток яиц отвалил, мол, лишние. Да какие они лишние, коли я же ему и стряпаю, а у меня на кухне ничего лишнего не бывает…

Анна только крепче к ней прижимается.

— Не выходи за сыщика, — советует она, — даже из-за десятка яиц. Все они поломанные изнутри, потому как водятся с душегубами да мерзавцами. И к женщинам таким же тянутся… поломанным.

— Это ты хватанула, — сомневается Зина.

Но Анна уже совсем спит и спорить с ней не может.

Утром она привычно здоровается с дежурным Сëмой, но тот только удрученно кивает, и Анна останавливается, пораженная беспомощным и жалким выражением его лица:

— Что такое?

Одними глазами он указывает в сторону комнаты для просителей. Там на стуле сидит Феофан, и его плечо перевязано окровавленной тряпкой.

— Боже мой! — пугается Анна и стремительно пересекает холл, опускается перед рыжим жандармом на корточки: — Больно?

— Больно, — как-то растерянно отзывается он, а губы так и дрожат.

— Как это вышло?

— Курицына брали. Отстреливался, — односложно объясняет он.

— Взяли?

— Взять-то взяли, да только…

От плохого предчувствия у Анны обрывается сердце:

— Что, Феофан?

— Он Федю застрелил. Насмерть, — выдыхает мальчишка.

Она стискивает пальцы его здоровой руки, опускает голову, не в силах перенести мольбы в его взгляде. Как будто он надеется: Анна сделает что-то такое, от чего произошедшее окажется неправдой.

Жандарма Федю она почти не знала, они выезжали с ним вместе к Штернам и в музей Мещерского, и всегда тот был вежлив и исполнителен. А вот с Феофаном он, возможно, дружил.

Анна не знает, что сказать. Необратимость накатывает волнами. Вот тебе и почетная служба, к которой сын священника Феофан так стремился.

Снова пожав ему руку, она поднимается на второй этаж. Кабинет сыщиков нараспашку, Прохоров — усталый, будто еще более постаревший, неподвижно сидит на стуле. А вот Медников, красный, сердитый, мечется от стола к столу. Бардасов молча разливает водку по стопкам.

— Может, вам тоже налить, Анна Владимировна? — спрашивает он.

Она мотает головой, встревоженно вглядывается в Прохорова:

— Вы хорошо себя чувствуете, Григорий Сергеевич?

— Потерял хватку, Аня, — устало отвечает он.

— Да при чем тут хватка! — кипятится Медников. — Если этот мерзавец палил напропалую!

— А он и должен был палить, Юрий Анатольевич, — вздыхает Бардасов. — Вы же не думали, что он вам станцует при аресте.

— Так Архаров же велел его брать!

— А мы и брали, — тихо говорит Прохоров. — Установили слежку, выбирали место, время… Соваться с наскока втроем на такого зверюгу — слишком опасно.

— А где Архаров? — уточняет Анна. — У Зарубина?

— К семье Фëдора поехал, — коротко отвечает Бардасов и протягивает Прохорову стопку. Они выпивают, не чокаясь.

— Он женат был? — она морщится, будто принимает на грудь вместе с ними.

— Не успел, — говорит Бардасов. И, подумав, добавляет: — К счастью.

— Вот поэтому я всю жизнь бобылем, — бормочет Прохоров.

Медников хватается за голову:

— Так это что же выходит, вы меня вините?

— Ваша вина только в том, что вы молоды и неопытны. А опыт в нашем деле… он вот так приходит, — объясняет Бардасов.

— Может, мне в отставку пора? — задается вопросом Прохоров. — Не научил, не объяснил. Не запретил, в конце концов.

— Вы говорили! — совершенно приходит в отчаяние Медников. — Велели проявлять осторожность, а я решил, что нас же трое, а он один…

— Что сейчас с одной головы на другую перекладывать, — перебивает его Бардасов. — Да, может, и вдесятером бы пошли, а итог одинаков бы вышел. Все-таки у нас не простенький мазурик, а бывалый ходок. Трижды бежать с каторги надо суметь…

— Я задушу этого Курицына собственными руками, — обещает Медников.

— Тихо, — обрывает его Прохоров, — тихо. К допросу Курицына надо подойти обстоятельно. Пусть пока сидит, а мы все остынем. С сударушками сначала потолкуем.

— С какими сударушками? — не понимает Анна.

— С сударышками из богадельни. Как они приютили беглого каторжника, зачем. Вот куда бы, Юрий Анатольевич, свой пыл приложили. Берите жандармов и привозите их сюда.

— Сейчас? — теряется Медников.

— Скорбеть будете между делом, — велит Прохоров.

Анна делает шаг в сторону, уступая молодому сыщику дорогу. Вот так всë и происходит, отстраненно думает она, помянули несчастного Фëдора и снова вернулись к службе. Ни слез, ни долгих терзаний.

Впрочем, Медникову, наверное, лучше сейчас что-то делать, вместо того чтобы и дальше метаться по кабинету, гадая, как могло бы всë сложиться иначе.

— Вдову Старцеву я вечером навестил, — вдруг сообщает ей Прохоров. Наверное, после ее вылазки в странноприимный дом счел нужным доложить. — Старушка словоохотлива, но глупа. Многое видит, да не понимает. Битых полчаса сыпала восторгами об управительнице тамошней, Аграфене, а потом поведала о некоем комитете попечителей, которые якобы сиротам работу подыскивают. И вот что любопытно, Анна Владимировна, эти попечители что-то не спешат свои добрые дела миру являть. Старушка даже имен их не знает, слышала звон, да не знает, где он. А вот только думается ей, что особы сии весьма влиятельные. Она так впечатлилась, что даже внучку свою приюту отписала.

— Как — отписала? — изумляется Анна.

— Ну так и отписала. Мол, после моей смерти прошу принять девочку на воспитание и содержание, а в качестве благодарности — дарственную на дом.

— Красиво! — восхищается Бардасов.

— Можно засекать, сколько проживет после такого документика старушка, — раздраженно цедит Прохоров.

— Граф Данилевский! — осеняет Анну. — Владелец казино! Он может знать об этом комитете, а то и вовсе состоять в нем. Полагаю, ему-то хорошо обученные девицы всяко нужны. И это мы еще не знаем, чему там учат мальчиков!

— Ну что вы так кричите, — сетует Прохоров, выглядывая в коридор.

— А я ничего не слышал, — хмыкает Бардасов.

— Он ведь нам обязан, — одними губами шепчет Анна.

— Кажется, с вами щедро расплатились за услугу, — напоминает Прохоров, но задумывается. — Впрочем, мы с Александром Дмитриевичем пошушкаемся. Ах да, вот еще что: тут утречком Кудрявцев забегал с Аптекарского переулка…

У Анны сначала проваливается душа в пятки, а потом за этим кульбитом поспевают и мысли. Пристав Кудрявцев — это тот, в чьем отделении отдыхал дебошир Ярцев.

— У него письмо для вас завалялось, говорит, несколько дней недосуг было передать.

Анна протягивает руку, чтобы забрать конверт, подписанный изящным женским почерком.

— Ступайте в допросную, — советует Прохоров. — Там сейчас тихо, пусто.

Она кивает, не чувствуя ног под собой.

'Милая моя Анечка.

Ты прости, что называю тебя и милой, и Анечкой. Страшусь представить, что ты обо мне думаешь.

Не передать словами, как я счастлива, что ты вернулась в Петербург живой и здоровой. Илюша говорит, выглядишь изнуренной, но ведь это пройдет.

Не стану тебе рассказывать, какой тьмой для меня были окутаны последние годы. Сообщу только, что окончательно уверовала и в чудо, и в Божий промысел. Если бы во мне было достаточно праведности, я бы тотчас приняла постриг и провела бы остаток жизни, вознося благодарственные молитвы.

Но во мне, Аня, слишком много мирского, порочного.

Однако я всë еще могу быть покорна твоей воле и не осмелюсь перечить. Поэтому мы с Ярцевым покидаем Петербург, и я не стану омрачать твою жизнь напоминанием о себе. Однако знай: если ты когда-нибудь захочешь меня о чем-то спросить или даже увидеть, я вернусь в тот же день. Просто напиши.

Знай и другое. В последние годы Илюша работал на некого ростовщика Ермилова, чья лавка располагается у Никольского рынка. Там для тебя мы оставили денег, полагаю, именно они тебе сейчас нужны больше всего. Ты можешь располагать ими по своему желанию.

Я не прошу у тебя о прощении, но заклинаю об одном: прими эти деньги с легким сердцем.

С искренней любовью, Елена Аристова'.

В конверте еще одна записка, совсем короткая:

'Аня, уговорите своего отца дать Элен, наконец, развод. Это же невыносимо — годами оставаться в таком положении.

И спасибо Вам за то, что уговорили ее покинуть монастырь. Пока она находится в некоторой растерянности, поэтому я везу ее на воды. Потом мы вернемся в наше имение, где всегда будем рады Вас видеть. Адрес я прилагаю.

Искренне Ваш Илья Ярцев'.

Анна аккуратно складывает оба листка, убирает их в конверт, конверт прячет в карман. Спускается в мастерскую, куда ей уже доставили инструменты для «Гигиеи». Раскладывает перед собой те, что от умельца, и те, что от настоящего завода. Включает свет над верстаком.

— Анна Владимировна, а вы про Федю уже знаете? — тут же суется к ней Петя.

— Знаю.

— Неужели и правда можете работать? — не верит он.

Анна стискивает зубы, чтобы не накричать на него.

— Вы бы тоже занялись чем-нибудь, — советует Голубев, возясь с фотоматоном.

— Человека же убили, — бормочет Петя, потрясенный их равнодушием.

Однако всë же отстает, и в мастерской воцаряется угрюмая тишина.