Неисправная Анна 2

Глава 24

В этот вечер Архаров засиживается допоздна, как будто его приклеили к стулу. Зина, услышав про Тихона и кладбище, только руками всплескивает.

— Да что же это такое, Александр Дмитриевич! — в сердцах набрасывается она на шефа. — Анна разве единственный мастер в городе? И отчего на нее этакая нечисть лезет? Что же теперь, девоньке под конвоем разгуливать?

Приходится рассказывать и остальное — про богадельню и Тряпичный флигель.

— Напрасно мы с Григорием Сергеевичем всë это затеяли, — с необычайной для него откровенностью признает Архаров. — Неправильно оценили опасность.

— Напрасно, — дрожащим от гнева голосом подхватывает Голубев. — Всë бы вам опыты ставить! Каждый должен заниматься своим делом! Механики — механизмами, сыщики — сыском! От такого бардака добра ждать не приходится. Да еще этот Левицкий подливает масла в огонь своими статейками…

— В мастерской Анну Владимировну надолго не удержать, — Архаров не то чтобы оправдывается, но стойко пытается держать удар. — У нее совершенно другой склад характера.

— А свой характер обуздывать надобно, — тут Голубев переключается на Анну. — Это что же выходит, теперь ты у нас будешь по притонам шастать, лишь бы не заскучать? Что, повеселилась сегодня под пулями?

— Да меня-то за что ругать? — изумляется она. — Виктор Степанович, не я же Тихона крала, а он меня!

— А и не крал бы, коли бы ты не совалась, куда не следует! А если Григорий Сергеевич и Александр Дмитриевич тебя принуждают, то…

— То что, Виктор Степанович? — кротко интересуется Архаров, и старый механик тут же притихает, вспомнив, кто тут начальство. Пыхтит в своем углу, яростно шурша страницами какого-то справочника.

Зина шмякает чугунком о стол:

— Час от часу не легче, — громко ворчит она себе под нос. — Только-только девонька начала крепко спать по ночам, а теперь нате вам, новые напасти. А ну как снова начнет шарахаться от каждой тени, как ее отхаживать прикажете?

Вокруг Анны никогда не разводилось столько суеты, даже когда она была маленькой. Это непривычно, малость пугает, но и волнует тоже.

— Пойдем с тобой в баню, — говорит она Зине, поскольку знает: это самое верное средство против всех бед. — Вот веником и отходишь.

— И пойдем, — свирепо отзывается подруга. — Уж я тебя отхожу!

Архаров — непривычный участник домашних вечеров — чему-то улыбается сам себе.

Утром Анна всë же добирается до жандармерии — как и полагается, с Феофаном. Усталый Панкрат Алексеевич Корейкин встречает ее чуть не сердито:

— Ну наконец-то! Наши-то дело закрывают, а у меня основная улика где-то бродит.

— Как закрывают? — изумляется она. — Уже? Неужели нашли бомбистов?

— Целое гнездо — на аристовском, между прочим, заводе. И вот что интересно: молодые все ребята, а поди ты, нахватались где-то стариковской ереси… Мол, не нужно барышням в университеты наравне с юношами, пусть учатся в женских институтах или вовсе дома, с гувернерами…

— Инженеры?

— В основном, работяги в цехах. Аристов чуть ли не сам допросы проводит, полковник Вельский едва-едва его сдерживает. Кажется, он в ярости.

Немудрено — мало ли отцу было собственной дочери, которая влипла в идейную шайку, уничтожающую механизмы.

Анна мрачно расписывается в журналах, обещая себе поговорить об этом с отцом в следующее воскресенье. После ее ареста тот отказался от лекций в университете, поскольку разуверился в своем праве обучать студентов хоть чему-нибудь. А он ведь блестящий преподаватель!

Эта потеря для всей инженерной школы империи — и надо приложить все усилия, чтобы исправить положение.

Да что там, Анна и сама бы с удовольствием записалась вольным слушателем, поскольку всегда наслаждалась тем, как легко отец раскладывает на простые, понятные схемы самые сложные темы. Возможно, это были самые счастливые часы ее юности, когда она притихала за партами, погружаясь в родной голос и глубокие лабиринты точных наук.

Да, решено, — она не может исправить свое прошлое, но это еще возможно починить.

В мастерской явно взбудораженный Петя сразу бросается к ней:

— Анна Владимировна, а вы ведь уже видели утренние газеты?

— Признаться, не успела.

Он едва не подпрыгивает от радости, что первым принес ей некую будоражащую сенсацию. Хватает со стола газету, протягивает:

— Поглядите-ка, что сочинил Левицкий.

— Как Левицкий? Разве он не на Шпалерной?

— Да кто его знает, откуда он на нас сбросил такую бомбу!

Анна опускает взгляд на развернутую первую страницу и столбенеет, поскольку прямо на нее глядит серьезный шеф.

Заголовок такой: «ОТКРОВЕНИЯ ИЗ КАЗЕМАТОВ: ТАЙНЫ ГОСПОДИНА АРХАРОВА».

Господи, ну что еще? Сглотнув, она забирает газету из Петиных рук и читает, стоя посреди мастерской и даже не раздевшись.

'Спешу доложить почтенной публике, сколь превратно обошлись с вашим почтенный слугой. Лишь за то, что спешил пролить свет на злодейское убийство актрисы Вересковой, я был ввергнут в темницу.

Г-н начальник Специального технического отдела Александр Дмитриевич Архаров, движимый, надо полагать, не столько законом, сколько личной неприязнью, отдал приказ арестовать меня и содержать под стражей. И всё это — за стремление к правде!

Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Между бесчисленными допросами, в томительном ожидании свободы, мне удалось разведать самую страшную тайну отдела СТО.

Оказывается, на прославленных сыщиков был совершен дерзкий вооруженный налет! Злоумышленники, переодетые в жандармские мундиры, средь бела дня ворвались внутрь, угрожали служащим оружием и пытались уничтожить улики. Жандармы отдела, надо отдать им должное, отстреливались, но в суматохе и дыму многое осталось сокрытым.

И вот что самое поразительное: главный из нападавших, известный в преступном мире под прозвищем Гаврила-барин, — жив.

Жив, хотя и находится в плачевном положении. Где именно его содержат — тайна, которую г-н Архаров тщательно оберегает. Возможно, даже его собственные коллеги не посвящены в детали этого заточения, больше похожего на похищение.

Нас всех терзает один вопрос: как долго г-н Архаров продолжит бесчинствовать? По какому праву он укрывает опасного преступника от правосудия? Или же он спрятал его для того, чтобы безнаказанно пытать и измываться? Кто призовет прославленного сыщика к ответу?..'

Анна сминает газету, закрывает глаза и тихо дышит. Ей хочется взлететь наверх, к Архарову в кабинет, чтобы как следует накричать на него.

Безумец, настоящий безумец.

Он ведь почти нарисовал мишень на своей груди.

Люди Ширмохи придут, они не смогут не прийти — прямиком к единственному человеку, который знает, где Гаврила-барин.

Снова, снова и снова. Это ведь уже было во время расследования дела о богадельне — тогда Архаров прикидывался неким усатым Рыбиным, заманивая убийцу. Теперь он делает то же самое.

Может, это какая-то болезнь? Неумеренная тяга к смертельному риску?

И даже репутацию отдела на кон поставил, рассказав Левицкому о нападении. Стоит теперь ожидать визитеров из императорской канцелярии? Гнева градоначальника?

Кажется, неудержимое желание поймать Ширмоху, любой ценой, всеми способами, окончательно затмило Архарову разум.

Черт бы его подрал, говорит себе Анна, механически возвращаясь к своему столу. Пусть и дальше творит, что ему вздумается, она не станет каждый раз терзаться страхами и беспокойствами. Выживал же он как-то до этих пор, авось выкрутится и сейчас.

Но любое везение не бесконечно. Однажды эти кошки-мышки с опасностью закончатся крайне плачевно.

— Как? — разочарованно спрашивает Петя. — Вы ничего не скажете?

— А что мне сказать?

— Ну как же! Гаврила-барин ведь мертв! Левицкий наврал в статейке — и оттуда торчат прохоровские усы! Это явно провокация наших сыскарей, желающих поймать Ширмоху, — он торопится выложить все свои умозаключения, гордясь тем, как прозорливо все разгадал.

И, поскольку Анна продолжает молчать, добавляет:

— А Архаров-то наш каков — настоящий храбрец. И ведь не страшно ему навлекать на себя душегубов…

— Мне нет никакого дела, каким макаром Александр Дмитриевич предпочитает угробить себя, — чеканит она, и Петя, разочарованный ее холодностью, наконец, отстает.

Когда приходит Медников, она уже успевает впасть в ледяную отрешенность.

— Вы пропустили совещание, — говорит он деловито, — вот я и решил доложить вам, как идет расследование.

Голубев тут же хмурится: ему не нравится, что его механика снова впутывают в сыщицкие дела. Однако он не вмешивается, и Медников седлает стул возле Анны, говорит негромко:

— Я отнес портретные наброски в театр, и там мне удалось выяснить, что она рисовала своих партнеров по сцене, других артистов. Так Верескова примеривала на себя новые роли. Однако одного человека никто не смог узнать — но это неудивительно. Там даже его лица толком не видно, только силуэт, смазанный профиль, некая таинственная фигура…

— А врача вы нашли? — она с трудом вспоминает детали дела. Убийство примы почти не трогает Анну, слишком много всего происходит вокруг, чтобы сосредоточиться на чем-то одном.

— Врачей тут даже с избытком, — грустнеет Медников. — Ее доктор — седой, но крепкий старик. Еще один хирург пятый год забрасывает нашу приму цветами и драгоценностями. Среди поклонников числится и студент медицинского университета, у которого на подарки денег нет, так он их восполняет стихами.

— Убийца — студент, — наобум говорит Анна. — Смерть Вересковой была обставлена весьма поэтично.

— Может, и студент. Завтра допрошу всех троих, выясню, кто где был в утро убийства.

— Чего же вы ждете? — удивляется она.

— Жду, пока Григорий Сергеевич освободится, хочу посоветоваться с ним относительно того, как правильно выстраивать беседы… Он настоящий виртуоз в этом ремесле, знаете.

— Знаю, — усмехается она. — Лучше, чем кто-либо из вас. Он ведь допрашивал меня когда-то.

Медников краснеет, ерзает и торопится проскочить этот неловкий момент как можно быстрее:

— Ну покамест Григорий Сергеевич по уши увяз в этом деле, с Аграфеной. Они нашли еще один ее схрон, представляете себе!

Стало быть, в конторе не знают о происшествии с Тихоном — и к счастью. Меньше всего, Анне нужны хороводы вокруг себя, разные дурацкие вопросы, ахи и охи.

— И что же в этом схроне?

— Не могу знать, Анна Владимировна. Но Прохоров как заперся с утра с Аграфеной в допросной, так и не выходил еще.

Принес ли он этой грымзе весть о гибели ее сына? Использовал ли в своих интересах? С Прохорова станется — это человек не чурается никаких сомнительных методов.

Анна не несколько секунд выпадает из действительности, снова задумавшись о том, насколько иначе устроены сыщики. Они просто мыслят совершенно иными категориями, нежели все остальные люди. Нет морали, нет жалости, нет желания сберечь себя — одна только страсть к поимке преступников. Стоит им встать на след — так остаются одни охотничьи инстинкты.

И за такого человека юная барышня Началова собралась замуж? Бедняжка просто не понимает, во что ввязывается.

— Все началось в сентябре… — доносится до нее голос Медникова.

— Что, Юрий Анатольевич? — вздрагивает она.

— Несносный характер Вересковой пробудился в сентябре, — терпеливо говорит заново он. — Аккурат как она вернулась из Кисловодска. Аглая Филиппова привыкла проводить театральные каникулы на водах.

— На водах, — эхом повторяет Анна. — В Кисловодске.

Это ничего не значит, убеждает она себя. Многие уезжают летом из Петербурга. Однако все равно желудок сводит, как и всякий раз, когда нынче кто-то говорит о модных курортах.

— Как правило, она возвращалась оттуда отдохнувшей и полной сил, но в этом году приехала вся разбитая, несчастная. И принялась срывать свое дурное настроение на всех, кто рядом оказался.

Только не вздумай сойти с ума, Анечка. Ты видишь призраков даже на ярком свету, это нервическое.

— А тот таинственный силуэт… — слышит она чей-то шершавый, потресканный голос, — который Верескова рисовала и который никто не смог опознать… Я могу на него взглянуть тоже?

— Так я Ксении Николаевне отнес все наброски… Особой надежды не питаю, конечно, но вдруг… Что касается эскизов латунного сердца, то в бумагах Вересковой ничего похожего не обнаружено… Что с вами? Вам дурно?

— Нет-нет, все хорошо, душно просто.

Медников еще что-то рассказывает о расследовании, о том, что он обходит ювелиров, чтобы найти хоть какие-то следы крупного рубина в форме слезы.

Анна не слышит его, поддакивает невпопад и очень радуется, когда он наконец убегает по своим делам.

— И чего приходил, — ворчит Голубев, едва дверь закрывается. — Всякий сверчок знай свой шесток!

— А я считаю, что Юрий Анатольевич молодец, — не соглашается Петя. — Хорошо бы все сыщики так поступали! Со всем уважением…

Анна, не говоря ни слова, встает и выходит из мастерской, не ощущая себя совершенно, несколько шагов и — и вот она, дверь кабинета Началовой. Она входит без стука.

Машинистка прилежно отстукивает точки на перфокартах определителя. Поднимает голову:

— Анна Владимировна? Что-то случилось?

— Отчего же случилось… Я просто… Просто пришла спросить, исправен ли ликограф?

— Вполне. Вы были правы, я, видимо, и правда неверно вставляла пластины.

Судя по всему, Началова решила забыть их неприятный разговор и ведет себя вполне доброжелательно.

— Позвольте я все же еще раз взгляну.

— Конечно. Вы читали сегодняшний опус Левицкого? — встревоженно спрашивает она. — Бог мой, я с ума схожу! А если с Александром Дмитриевичем что-то случится? Меня безмерно восхищают его отвага и преданность делу, но я так страшусь опасности, коей он себя подвергает.

Да чему же тут восхищаться, раздражается Анна. Таких игроков, как их шеф, следует принудительно лечить электричеством.

Она усаживается за ликограф, перебирает пластины, рисунки лежат рядом, видно, что Началова действительно пыталась загнать их в систему. Анна робко, будто боясь обжечься, раскладывает их перед собой.

— Откуда это?

— Так Юрий Анатольевич принес. Кажется, он ждет от меня каких-то немыслимых чудес, — вздыхает Началова. — Как я смогу составить ему портрет, если лица совершенно не разглядеть?

Да, не разглядеть. Но этот разворот плеч, посадка головы, осанка, небрежное изящество поз — все это бьет прямо под дых, лишая способности мыслить и дышать.

Анна даже не удивлена — как будто всегда была уверена, что однажды Раевский все-таки выпрыгнет на нее, как чертик из табакерки. Как будто все это время так и жила, в его тени, умело притворяясь, что больше этого человека не существует в мире.

Но он все-таки добрался до нее — через расстояния, через похороненные чувства, через все, чего она так опасалась.

— Я заберу эти рисунки, — глухо говорит Анна, аккуратно собирая их. Дрожи нет — только глубинное окоченение, и пальцы не гнутся, не слушаются.

— Зачем вам?

Началова смотрит пристально, с подозрением и любопытством. Но плевать на Началову, не до нее пока.

Главное сейчас — не рассыпаться прахом.