Неисправная Анна 2

Глава 23

— Сестренка, — он улыбается с явной угрозой, и Анна невольно подается назад, вглубь пар-экипажа, — что же ты дала от меня деру в Тряпичном флигеле? Неужели ищейки тебе по нутру больше, чем свободные жиганы?

— Чего ты хочешь? — омертвелыми губами спрашивает она.

— Ты дала деру… А матушка так сердилась… Била-била, не добила… Она всë про тебя успела вызнать, моя матушка. Такая пронюхливая была, ничего от нее не утаить. Я, бывало, только халтуру прирою, а она хвать — и всë под себя, всë под себя гребла…

— Кто твоя матушка?

— Аграфеной ее кличут… Да ты с ней знакома, она ведь тебя как родную приветила. Крышу над головой дала… А ты за собой легашей привела, и теперь матушка там, а я, значится, туточки.

Тело одеревенело, и мысли тоже деревянные, едва-едва хоть что-то понять получается. Грымза Аграфена, заправляющая богадельней… Склизкий суп и запах карболки. Священник с кулаками драчуна. Замки снаружи, а не изнутри…

Всë это подкатывает к горлу, вызывает тошноту и мешает думать.

— Где мы? — всполошенно спрашивает Анна.

— За Смоленским кладбищем, сестренка. А тебе зачем? Кричать думаешь? — проявляет участие, очень похожее на издевку, Тихон.

— Нет, не кричать… — еще не хватало, чтобы ей рот заткнули. — Понять пытаюсь.

— А чего понимать? Фараоны всех загребли — а я заныкался. Как раз отлеживался после флигеля у бабоньки своей… Помолился даже за ваших, без матушки-то теперича воля вольная. Только бы схрон ее забрать, и можно драпать из этого паршивого городишки.

— Какой схрон?

— Ящичек надо открыть… ключики-то тю-тю.

Анна переводит дух: кажется, сию секунду ее убивать не будут.

А вот потом…

Про «потом» она себе думать запрещает, а всë одно страшно, как давно не бывало.

— Инструменты нужны, — говорит она, всë еще изрядно перепуганная.

— Запасся, — солидно кивает он и лезет под сиденье, отчего Анна взвизгивает и забивается в самый угол.

Громила вытаскивает ящик, полный примитивных отмычек, отверток и плоскогубцев, советует снисходительно:

— Мяту в чай заваривать надобно, самое верное средство при нервах. А то вон трясешься вся, стыдоба какая. А матушка сказывала, что бывалая.

— Бывалая, да и ты, братец, вон какой грозный, — выдавливает из себя Анна. — Поди, и нож за пазухой.

Он искренне хохочет.

— Такому цыпленку я хребет двумя пальцами перешибу, — ласково заверяет ее Тихон.

Она выглядывает в окно — снег и снег вокруг, всë как на ладони. Если Василий и следит за ними, а не потерял свою мышь во время ее стремительного ныряния в пар-экипаж, то незаметно ему не подобраться.

— А ящичек где?

— А ящичек на кладбище, сестрица. Выбирай, что тебе понадобится, да пойдем.

— Как я могу выбрать, если не видела замок?

— А как хошь, — равнодушно бросает он.

Анна опасливо вытягивает несколько отмычек, натяжителей и кусачек. Отвертку берет самую длинную — со смутным прицелом на оборону. Голова еще пустая, гулкая. Да и пальцы дрожат — как в таком состоянии работать.

— Кто держит деньги на кладбище, — бормочет она, выбираясь наружу.

— Самое верное место. С покойниками понадежнее будет, а то живые уж больно жадные.

Они бредут по сугробам, снег тяжело прилипает к юбкам, забивается в сапоги.

— Разве мало умельцев в Петербурге? И охота тебе было ищейку воровать? — ей не то чтобы интересно, но идти в тишине совсем невыносимо.

— Так умельцам платить надобно, а ты на дармовщинку всë сделаешь, — объясняет громила. — Да и вдруг они глаз на схрон положат… подкараулят потом, ограбят…

Она поражается такой логике. А то, что полиция его из города теперь не выпустит, стало быть, этого соколика не тревожит? Впрочем, имея такие кулачищи, можно не тратить времени на долгие размышления.

— Я ить тебя давно караулил… А ты всë шмыг да шмыг в гробах полицейских. Поймай-ка такую юркую девку.

— Ну вот, поймал, — выдыхает она.

— Поймал! — радуется Тихон. — Меня ить так наказали после Тряпичного флигеля, так всë ломило потом… Так и у тебя ломить будет. Онко за око, так матушка наставляла.

Дурачок совсем, осознает Анна, да только ей от того не легче. Никакой отвертки не хватит, чтобы с таким справиться.

Смоленское кладбище огромное, а пустырь до него бесконечный. Анна не спрашивает, почему они бредут пешком, а не едут в пар-экипаже. Вероятно, Тихон не рискует оставить ее позади себя, одну в кабине. И подъехать ближе сразу не решился — а ну как она и правда орать бы стала? А ну как там люди?

Они сворачивают к старым, наполовину разрушенным склепам, оставляя далеко позади церковные купола и соборные шпили — места, где мог встретиться хоть кто-то живой.

Дорожки не чищены, пробираться по ним — мука. Могильные кресты утоплены в снегах. Анна проваливается и чертыхается, Тихон время от времени вытаскивает ее за шкирку, как нерадивого щенка.

Всë это тянется и тянется, и злые слезы совсем не греют, а только замерзают на щеках. Кажется, что и Тихон уже не так пугающ, а угробит ее зима, и не вырваться из ее ненавистных объятий, не спастись.

Но они доходят — скрипят доски, когда Тихон сдвигает их в сторону. Сквозь узкие окна под низким потолком в склеп просачивается скудный свет. Анна едва не наталкивается на ангела с отбитым крылом, спотыкается об обрушенный крест. Тихон ведет ее к дальней нише, с усилием убирает часть чугунной решетки и счищает снег с ящика в самом углу.

Кажется, этот ящик придется вскрывать на ощупь, смиряется Анна, пытаясь разглядеть в полумраке обыкновенный сувальдный сейф, на первый взгляд — с замком в пять-шесть пластин.

Она снимает варежки, дышит на пальцы, согревая их. Опускается на колени, раскладывает перед собой тряпицу, в которую завернуты инструменты.

— Скажи мне, братец, там внутри ловушек нет?

— Это каких же? — удивляется он. — Капканов, что ли? Пусть бы матушке пальцы оторвало… не докумекал прежде.

Анна вставляет натяжитель в нижнюю часть скважины и слегка поворачивает. Закрывает глаза, прислушиваясь сразу ко всему: к тишине за стенами, к тяжелому дыханию за спиной, к собственному сердцебиению.

Это самая тонкая часть работы: если нажать слишком сильно — сувальды зажмет и они не сдвинутся, а если слабо — не поймаешь то мгновение, когда они встанут на место. Другой рукой она вводит отмычку, заставляя ее скользить по пластинам.

Щелчок.

Мерещится звук шагов по снегу, но она не отвлекается на него.

Щелчок.

Несмотря ни на что, это ее всегда завораживало — тихий шепот металла под руками. Ощущение власти, минуты, когда Анна превращается в слух, а ее пальцы обретают чуткость и ловкость.

Щелчок.

— А ну не шевелись, — раздается угрожающий голос филера Василия. Слышно, как взводится курок.

Она не открывает глаз, не двигается, не оглядывается. Только по взмокшей спине пот течет еще обильнее, а волосы на загривке шевелятся.

Щелчок.

— Ах ты мразь, — ревет Тихон, что-то падает, гремит, а потом крохотный склеп вздрагивает от выстрела.

Щелчок.

— Готово, — в звенящей тишине говорит Анна, а веки тяжелые, слипшиеся. Она поднимает их с превеликим трудом, тянет за дверцу и смотрит на аккуратные стопки ассигнаций и кредитных билетов, на золотые слитки и украшения, часто моргает и не может разжать пальцы, чтобы выпустить инструменты.

— Не больно-то вы спешили, Василий, — с трудом произносит она, и зубы ее стучат.

— Боялся, что он меня пристрелит, если я в поле приближусь, — оправдывается тот. — И вам бы не помогло, и меня бы Александр Дмитриевич посмертно обругал за глупость… А этот, кажется, и вовсе без оружия… Я его, дурака, по Вяземке помню. И на что рассчитывал?

Анна понимает, что не может подняться с колен. Ее будто парализовало. От холода она перестала ощущать свое тело.

Что же теперь, так и остаться в этом склепе навсегда? Превратиться в статую ангела с отбитым крылом?

Куда тебе, Анечка, в ангелы рядиться, усмехается она мысленно и всë же кое-как встает. Оборачивается.

Тихон лежит, раскинув руки, и аккуратная дырка в его груди почти не кровит. Василий убирает револьвер в карман.

— А вы чего такая белая? — удивляется он. — В обморок будете падать?

Анна не помнит, как оказывается в квартире Голубева. Из ниоткуда на Смоленском кладбище появляются безликие мужчины в неброских темных пальто. Кто-то из них ведет ее снова по снегу, но теперь уже не так долго. В пар-экипаже ей передают волчью доху, в которую она заворачивается чуть не с головой.

Василий провожает ее до двери и предлагает зайти с нею. Анна лишь качает головой, мечтая остаться в одиночестве.

В себя она приходит только в горячей, до кипятка, ванне.

Ревет ревмя и не может остановиться. Очень холодно, хотя жарче уже не бывает.

Как бы еще согреться?

Она не знает, сколько так сидит, обхватив себя руками и давясь слезами.

Потом понимает, что вот-вот умрет от голода, кутается в теплый просторный халат Зины, обретая утешение в ее запахе, выходит из наполненной паром ванной.

За кухонным столом сидит Архаров в странно неловкой, застывшей позе.

— Аня, — он тут же встает, с грохотом опрокинув стул. Такая неуклюжесть всегда ловкого человека обескураживает.

Она подходит к нему и обвивает руками его талию. Утыкается носом в черный сюртук. Дышит.

Тепло ладоней на спине. Торопливый перестук под щекой. Тишина пустой квартиры, где только мерно тикают старые ходики. Время, бережно замеревшее.

— Только Василия не ругай, — просит Анна, спохватываясь. — Он явился как благородный рыцарь. Тихон грозил меня поколотить сразу после открытого сейфа… Чтобы всë тело ломило… Его ведь били-били, не добили…

— С чего мне ругать беднягу Василия? — спрашивает Архаров удрученно. — Я сам на него навесил такую обузу. Да ему премия положена и отдых на водах… Аня, я испугался.

— Тебе-то чего бояться? Не тебя же украли.

— Уж лучше бы меня.

Она фыркает в его грудь. Вот уж человек с азартом в крови, всë бы ему влезть в какую-то передрягу. Соображает наконец, что квартира Голубева — не место для всяких нежностей. Отстраняется.

— Зина и Виктор Степанович еще не скоро вернутся, — успокаивает ее Архаров.

— Так ведь вечер уже… — она находит хлеб и варенье, наливает воды в чайник.

— Одна задержится у Григория Сергеевича, у другого — срочная работенка.

Странно представить себе, что Голубев еще даже мастерской не покидал, а Анна уже побывала в кладбищенском склепе.

— Я жива, — торопливо сглотнув, громко сообщает она не столько Архарову, сколько самой себе. — А Тихон умер. Зря он ко мне полез, уж лучше бы нанял кого, честное слово. Этот Тихон вообще недалекий малый, даром что огромный.

Слова льются из нее сами собой, бессмысленные, частые.

— Ты знал, что он Аграфены сынок? Я было решила, что пришел за матушку мстить или и вовсе вызволять ее со Шпалерной. А он радовался, что ее упекли… Воля вольная, говорит, наступила. Да ненадолго… Боже мой, сейф в старом склепе! И повезло, что не сложный, а коли бы не управилась… Да еще инструменты совсем плохие, хорошо хоть не ржавые.

— Аня, сядь, — Архаров оттесняет ее от чайника. — У тебя руки ходуном ходят.

— Я есть хочу! — сердится она. Ей кажется, что она готова убить за кружку чая и хлеб.

— Молодец, — хвалит он. — Позволь, я за тобой поухаживаю.

Она внимательно следит, как он заваривает чай, разливает по чашкам.

— Сахара побольше, — командует строго.

Архаров гладит ее по волосам, по щеке, быстро, между делом. Придвигает варенье, режет хлеб.

Сейчас не до изысков — нужно срочно заполнить дыру в желудке.

— Да тише, ты обожжешься!

Она вспоминает, как обварила горло в тот день, когда вернулась в Петербург и попала к Архарову на крючок. Тогда он с предупреждениями не лез, молча смотрел на происходящее.

А теперь разошелся.

— Тебе надо идти, — угрюмо говорит она, замыкаясь в жестокости тех времен. Старые обиды вдруг вспыхивают остро, горько, царапая израненную душу.

— Вот еще, — он преспокойно усаживается напротив. — Что я за начальник такой, если не проведаю свою служащую после похищения?.. Но объясни мне, пожалуйста, Аня, куда ты помчалась и почему не взяла служебный экипаж?

— В жандармерию, — это было так давно, что она едва вспоминает, с чего всë началось.

Архаров смотрит на нее с выжидательным молчанием, и приходится мириться с неизбежностью объяснений. Особого смысла лукавить Анна не видит, поэтому говорит правду:

— Я забыла про служебный пар-экипаж, потому что разговор с Ксенией Николаевной вывел меня из душевного равновесия. Я хочу сказать, — торопливо добавляет она, не желая в чем бы то ни было упрекать Началову, — что просто забылась. Мне жаль, что всë так вышло.

— Тебе жаль, — повторяет он задумчиво. — Да, тебе и должно быть жаль, поскольку нельзя так рисковать собой без веской причины…

— Что же мне, теперь повсюду с Феофаном следовать? — огрызается она. — И на Захарьевский тоже? Кто знал, что мне нельзя без жандармов перемещаться по Петербургу! Да всë уж, Саша, умер этот Тихон.

— Не Тихон, так Федот. Аня, кажется, твоя известность приобретает нежелательный размах.

— Может, мне стрелять научиться? — предлагает она и тут же ежится, не желая брать в руки оружия. Ее пальцы привыкли к отверткам, а не револьверам.

— Я подумаю, что можно сделать, — обещает Архаров твердо, и ей становится немного спокойнее. Анна загривком чует: это не такое обещание, какое дается исключительно для чьего-то утешения.

— Но чем тебя так взбудоражила безобидная барышня, которая никак не свыкнется с нашей службой? — вдруг спрашивает он.

И взгляд пытливый, ищущий. Что он надеется отыскать в ее лице?

— Как мне надоела эта Началова, — в сердцах жалуется Анна. — Столько шума от одной девицы!

— Уверяю тебя, ее чаяния совершенно беспочвенны, — мягко произносит Архаров. В его голосе переизбыток осторожности. Можно подумать, после сегодняшнего переполоха за Анной закрепилась слава вздорной девицы.

— Какие чаяния? — не понимает она.

— А ты разве сама не видишь? Ксения Николаевна нацелилась за меня замуж, Аня, — после короткой паузы сообщает он,

Это откровение будто гром средь ясного неба. Она смотрит на Архарова и никак не может понять, что он такое говорит.

— За-амуж? — тянет Анна недоверчиво. — И зачем ей такая морока — полицейский чин на пальце?

У шефа вытягивается лицо, будто он отравы хлебнул.

— Что же, я теперь совсем в мужья не гожусь? — хмуро уточняет он.

— Тут ведь характер нужен, — объясняет она, ужаснувшись собственной грубости. — А у тебя манера вечно на рожон лезть. Ксения Николаевна с ее расшатанными нервами так и пролежит в обмороке всю семейную жизнь. Впрочем, дело твое. Коли тебе охота возиться с трепетной барышней…

— Аня!

И отчего он так бесится, скажите на милость! Она, возможно, и перешагнула всякие приличия, но ведь говорит истинную правду.

— А ты не преувеличиваешь ее сердечный интерес? — спрашивает Анна примирительно.

— Если бы я не научился распознавать подобные намерения, давно распрощался бы с холостяцкими привычками — на радость маменьке и тетушкам.

Вероятно, в его словах спрятаны крупицы истины. И всë равно нечто внутри Анны отказывается верить в такой расклад.

— Нехорошо судачить о чувствах барышни за ее спиной, — недовольно указывает она. — К тому же Ксения Николаевна очень радеет о своей репутации.

Архаров смущается ярко, краснеет он удивительно — самыми кончиками ушей. Анна завороженно наблюдает за этим процессом.

— Я просто не хотел, чтобы ты переживала на пустом месте, — оправдывается он.

Анна сосредоточенно пытается отследить цепочку его умозаключений.

— Ты полагаешь, что у нас с Ксенией Николаевной возникли разногласия из-за тебя? — осознает она. — Ах, нет, ты тут вовсе ни при чем… Ксения Николаевна излишне распереживалась из-за мертвой птицы, вот и всë.

— Из-за мертвой птицы? — леденеет он. Прикрывается ресницами, пряча взгляд, а потом неохотно говорит: — Да, я обещал Митьке лично надрать уши в следующий раз, вздумай он повторить эту пакость.

— Митьке? Посыльному Митьке? — поражается Анна. — Да ему-то чем Началова досадила? Я ведь была уверена, что это Зина за Голубева вступилась!

Архаров, чрезвычайно мрачный, так и сидит, опустив взгляд на чашку чая.

— Ты права, Аня, — замечает он рассеянно, — слишком много шума из-за одной девицы…

У него расстроенный вид, и от этого в груди Анны что-то жалобно ноет. Она оглядывается на прихожую — пусто, тихо — и накрывает его прохладные пальцы своими.

— Саш, не принимай ты всë близко к сердцу… А если в сейфе Аграфены что интересное сыщется, так мы и вовсе закончим этот день с прибылью.

Он опускает лоб на ее руку, молчит, думая о своем. Анна гладит его по волосам и гадает, отчего ей так гадко на душе. Скорее всего, из-за ужасов на Смоленском кладбище, но как будто что-то еще вызывает тоскливую маету.