Неисправная Анна 2

Глава 37

— Что? — не понимает Анна и отходит чуть в сторону, к перилам, чтобы не мешать суетливым прохожим. Они стоят под самым фонарем у начала Синего моста, и только Исаакий нависает впереди угрожающей темной громадиной.

Архаров делает шаг следом за ней, как привязанный, и излишне внимательно разглядывает шумную ватагу кадетов, устроивших катания на коньках по замерзшей Мойке.

— Аня, я тебе и начальник, и надзиратель, и любовник, — говорит он хмуро, — и не всегда успеваю переметнуться между этими ипостасями. Кого ты ждала сегодня? Того, кто подогреет твое чувство вины и пропишет строгий выговор? Так тебе было бы проще с собой примириться?

Она молчит, пораженная этими словами. Неужели с ней и вправду так трудно? Она утомила его?

— Твои отношения с собственным прошлым — это смертельные топи, которые могут утянуть нас обоих, — продолжает он размеренно. — Кто-то из нас должен оставаться на берегу, чтобы вовремя выдернуть тебя вверх. Я не буду спрашивать, что привело тебя к Изюмову, могу себе представить. Не буду спрашивать, почему ты решила рискнуть своим положением ради драгоценностей, от которых избавилась сей же час. Всë, что я могу сделать, — это подготовить к утру документы для Орлова и молиться, чтобы ничто не помешало ему их подписать… Тогда твое положение станет надежнее, и мне не придется бояться за каждый твой неосторожный шаг. Впрочем, это добавит мне новых страхов — кто знает, как ты распорядишься своей свободой?

— Начальник, надзиратель, любовник, — повторяет она, поскольку разобрала только это. — Что же из этого мучительнее?

Он коротко мотает головой — не то.

— Порой я задаюсь вопросом: знай я заранее, что полюблю тебя, вел бы себя иначе? И каждый раз прихожу к выводу, что нет. Невозможно быть добрее к человеку, который ненавидит тебя так отчаянно. Ты была готова разнести всë вокруг, и дай я слабину, всë могло закончиться дурно. Может, и обошлось бы, но готов ли я был рисковать? Много денег давать тебе было опасно, ты ведь могла просто раствориться на улицах Петербурга, наплевав на всë. Пристроить тебя к приличной вдове, как Медникова, я не решился — а вдруг бы ты обокрала ее? Общежитие, служба и несколько рублей — вот и весь твой первоначальный капитал, Аня. Признаю, ты превосходно распорядилась всем, что получила.

Он кажется слишком чужим в эти минуты, и Анне не верится, что еще несколько дней назад она нежилась, обнаженная, в его объятиях. Пропасть между ними кажется непреодолимой, и хуже всего то, что она не уверена, готова ли ее преодолевать. Все эти слова, такие бесполезные, никому не нужные, явно запоздавшие, — только об одном: Архарову невыносимо ее любить. Невыносимо жить с занесенным кнутом. Они могут только терзать друг друга, ранясь обо всë, что было сказано или сделано прежде.

Анна не то чтобы не может его простить — она просто не позволяет себе даже задуматься о том, виноват ли он перед ней и виновата ли она перед ним. До их встречи он, кажется, был счастливее.

Неподвижные, как два бронзовых памятника, они стоят, не касаясь друг друга. Два человека посреди зимы — на перепутье.

— Лучше бы ты женился три года назад, — бормочет она тоскливо. — И сейчас бы…

— Сейчас бы ратовал за разводы с удвоенной энергией.

— Не терзал себя… мною.

Он смеется — посреди ее заледенелой трагедии, ненужности, сложности.

— Не шути так со мной, — просит тепло и мягко. — Никогда прежде моя жизнь не была столь захватывающей.

Это сбивает ее с толку. Она чуть поворачивает голову, чтобы лучше видеть его лицо, — и не находит там ни муки, ни сожалений, ни грусти.

— Саш, если бы ты мог выбирать, если бы чувства можно было бы обуздать, разве ты не оставил бы меня? — спрашивает она, настойчиво ища подтверждения, что в тягость ему.

— Аня, я могу обуздать почти всë, — говорит он с той уверенностью, которой она уже научилась верить. Анна неплохо изучила Архарова: это человек железной воли, но и не меньшего азарта. Именно эти качества делают его столь опасным. Такую силу хочется подчинить себе, потому что противостоять ей — бессмысленно. — Почти всë, — завершает он с улыбкой, — но мне никогда не победить тебя. Я говорю не о том, чтобы сломить тебя или уничтожить, а о том, что некое непобедимое желание всегда будет бросать меня к твоим ногам.

Анна пытается это обдумать, но тут же сдается. Ей хочется простых решений. Перейдешь мост — и всë наладится. Останешься здесь — и погрязнешь в своих противоречиях.

Ей понятно только одно, со всей очевидной безжалостностью: жизнь без Архарова — холод вперемешку с пустотой. Она же замерзнет, оцепенеет сама в себе. А что же с ним? Сплошное беспокойство: убили, не убили, задержался на службе или опять подсадную утку из себя изображает.

И всë же тоска такая острая, такая невыносимая, что она не выдерживает. Берет его за руку и ведет за собой через Мойку, и он молча подчиняется ей, и так горит всë в груди, что удивительно, как это еще не спалило ее заживо.

— Я хочу к Зине, — говорит она, совсем по-детски, и слезы обжигают ресницы. — Хочу к Зине прямо сейчас.

— Ну так и поужинаем у Григория Сергеевича, — тут же соглашается Архаров.

Исаакий усмехается, глядя на маленьких людей у своего подножья и их глупые беспокойства.

Дверь открывает красавица Надежда, и это мгновенно выводит Анну из того шаткого равновесия, которое она успела обрести по дороге.

Откуда в доме Прохорова прислуга Архарова? Ее место вовсе не здесь, это совершенно неправильно!

Надежда знает о тайной связи своего хозяина, не может не знать, она же не слепая. И смешение двух миров невероятно пугает.

— Все в гостиной, — сообщает она с таким видом, будто служит и здесь тоже.

— Ты припозднилась сегодня, — замечает Архаров, передавая ей свою шинель и покойницкое пальто.

— Так ведь мерки снимали, — объясняет она безо всякой робости. — А вас в такое время к ужину обыкновенно не дождаться.

Они проходят дальше по коридору, и через распахнутые двери доносится загадочное:

— Тридцать-то оно хорошо, да только далеко и тесно… Нет, сорок пять куда лучше…

— Лучше-то оно лучше, но сорок пять…

Анна узнает голос Голубева и тут же видит его самого: они с Зиной, голова к голове, что-то считают на бумажке. Прохоров полулежит на диване и, кажется, дремлет с книгой на коленях.

По крайней мере, он уже встает с постели.

— Аня! — Зина, раскинув руки, спешит к ней, стискивает в крепких объятиях. — Как же ты вовремя! Добрый вечер, Александр Дмитриевич.

— Саша пришел? — встрепенувшись, радуется Прохоров.

— Виктор Степанович, и вы здесь? — приятно удивляется Анна.

— Да вот кумекаем, — с улыбкой кивает на бумажку старый механик. — Отличную квартиру тебе подобрали, Аня, три комнаты, рядом с конторой. Если Ваську моего всë же отпустят… — он суеверно стучит по дереву. — Но коли сам Владимир Петрович хлопочет, то как пить дать отпустят.

— Квартиру? — она ощущает холод в груди. На какие деньги ей снимать целую квартиру?

— Мы всë посчитали, — заверяет Зина. — Если новых взяток не понадобится, то с твоих бумажек…

— Облигаций, — подсказывает Голубев.

— Да, с них, остается еще пятьсот рублей. Да еще сто рублей мы набрали из того, что ты прежде давала… Стало быть, если по сорок пять, то аренды хватит на год и месяц.

— А там и я начну с тобой расплачиваться по долгам. Почти два года спокойно протянешь, Аня.

— Да погодите вы! — умоляет Анна, напуганная этой кутерьмой. Она-то успела проститься и с облигациями, и с деньгами. Взятки — дело такое, как начнешь их раздавать, так не остановишься. Но, видимо, вмешательство ее отца сделало Васькину свободу дешевле. — Кто же сдаст квартиру поднадзорной со справкой?

— Это мы обдумали и решили арендовать на мое имя, — отвечает Голубев.

— Виктор Степанович, миленький, да ведь вас за развратника примут, а меня за содержанку!

— Может, я дядюшка, — приосанивается он. — Да и есть ли тебе дело до слухов?

— Мне-то нет, но как же ваша репутация!

— Аня, Аня, — он только качает головой.

— Квартира, — доносится до нее растерянный голос Архаров. — Васька. И в самом деле! Как это я упустил такое.

— Спальня, гостиная, а в третьей комнате можно и мастерскую придумать, — Зина явно довольна. — Завтра вечером и посмотришь.

— Они уже который день шушукаются, — усмехается Прохоров.

— Действительно рядом с конторой? — вовлекается Анна, всë еще прижатая плотно к большой и теплой Зине. — И я правда смогу ее оплатить и жить там сама по себе?

— Барыней, — целует ее в макушку подруга. — Надь! Накроешь на стол? — кричит она. — Я пока Аню обмерю!

— Как это обмеришь?

— Лентой. Пойдем.

Зина тянет ее в одну из комнат, где уже стоит швейная машинка, а на огромном столе лежит несколько отрезов ткани. Дымчато-серая практичная шерсть, торжественный винный бархат, светлый хлопок, который обыкновенно идет на сорочки. Парочка изрядно потрепанных модных журналов смотрятся вызывающе среди довольно куцых запасов.

— Так ты и вправду решилась заняться шитьем, — соображает Анна.

— Ты раздевайся, раздевайся, — командует Зина. — Выбирать тут не из чего, уж не обессудь, что раздобыла.

Анна неохотно тянется к пуговицам. Портних она начала избегать после маминого ухода. Еще девочкой слишком боялась разозлить отца, напомнив ему о беглянке, всегда тяготевшей к кокетству и красивым нарядам. С возрастом это вошло в привычку, но перечить Зине — себе дороже.

— Ты и Надежде шьешь? — спрашивает она, послушно избавляясь от платья. О том, что утром может измениться ее судьба, Анна говорить не решается — а вдруг Орлов передумает или еще что-то случится. Ей хочется мелких, незначительных хлопот, от которых не колотится сердце.

— Ну, барыни ко мне вряд ли пойдут, а вот прислуга — вполне. И то славно, что хоть без турнюров… А пышные рукава я тебе соображу.

— Ты еще кружева предложи, — пугается Анна. — С пышными неудобно…

— Ну хоть на бархатное обязательно нужно!

— А бархатное мне на что?

— В свет, Аня, в свет!

— Господи, Зина, что у тебя в голове, — вздыхает Анна, изнывая.

— А чего? Григорий Сергеевич отлично мне платит, так что через месяц-другой и на шелк тебе накоплю!

— Да ты с ума сошла, копить на меня!

— Виновата я перед тобой, — печально говорит Зина, довольно неуклюже снимая мерки. — Будто бросила дитя малое без присмотра! А чего же поделать, Григорий Сергеевич тоже без меня не обойдется. Хоть разорвись между вами!

Анна ловит ее руку с карандашом, прижимает к груди.

До сих пор ее подтачивала не то что обида, нет, на обиды нужно иметь смелость, — невероятное чувство потери: вот была с ней рядом подруга, а потом ушла, и горечь разъедала душу. А теперь так стыдно, что она опутала бедную Зину — а та и опуталась. На шелка для Анны экономит, куда это годится.

— Голубушка ты моя, — говорит она серьезно, — как ты вовремя к Прохорову перебралась! Я уж поживу сама как-нибудь, ведь и мне пора учиться о себе заботиться. Будем ходить друг к другу в гости, плохо ли?

— Хорошо, Аня, хорошо, — смеется Зина, — ты у меня барышня нерадивая, к хозяйству совсем не способная, да уж с голоду, поди, не помрешь. Только молоко не забывай пить, слышишь?

За ужином — обильным, разносольным, явно рассчитанным на большее количество едоков, чем на одного больного Прохорова, — разговор в основном крутится вокруг донцовского гроба.

— Ты, Саша, правильно Вельскому дело отдал. Полковник не больно-то приятный человек, но в ведомстве у него порядок, а жандармы свою службу ведают, — Прохоров явно тоскует над своим жидким бульоном, но не жалуется. Это могло бы выглядеть издевательством над хозяином, но, кажется, ему нравится, когда в доме людно, а гости сыты. — Он свой чин зубами выгрыз, пока Донцов на приличной партии выезжал. Разберется, что к чему, ты к нему не лезь, а то знаю я твою неуемную натуру.

— Любопытно же, кто меня покойником одарил, — сверкает беззаботной улыбкой Архаров.

— Вот уж забота, какой не ждали, — ворчит Прохоров.

— Жандармы, может, и хороши, — вносит свою лепту Анна, здесь она чувствует себя уверенно, не тушуется. — А механик слабоват. Если Александру Дмитриевичу не с руки к Вельскому лезть, так, может, я к Корейкину просочусь? Очень уж мне замок покоя не дает.

— Вы, Анна Владимировна, хоть куда просочитесь, если вам приспичит, — ухмыляется Прохоров. — Даже не знаю, кто из вас упрямее, а поди ж ты — два сапога пара.

Анна тут же цепенеет, опускает глаза в тарелку. Насколько откровенен Архаров со своим учителем? Не поделился ли теми самыми планами, о которых она покамест и думать не хочет?

Однако вместе с паспортом ей грозит и кольцо на пальце, а она понятия не имеет, хочет ли останавливать разогнавшегося, как паровоз, Архарова. В его стремительности есть что-то завораживающее, а в откровенности — головокружительное. И всë вместе очень ее пугает, да ведь трусость — убежище слабых. Анна так устала быть слабой.

«Некое непобедимое желание всегда будет бросать меня к твоим ногам», — повторяет она про себя и приободряется.

Вместе с Голубевым они возвращаются домой поздно, но Анна не торопится в постель. Она садится за ответ для матери.

Это странно — писать ей, будто меж ними такие отношения.

Что можно рассказать женщине, которая так далека и близка разом? Анна даже не может вывести на бумаге слово «мама».

И тем не менее заставляет себя не отложить перо.

'Признаться, я долго не могла решить, стоит ли писать вам в ответ. Между нами давно нет ничего общего — так к чему же поддерживать эту связь? Ваше появление могло обрадовать маленькую девочку, которая никак не могла понять, отчего ее так сильно наказывают. Теперь оно запоздало на двадцать лет, однако сведения, которые вы сообщили, оказались чрезвычайно важными. Передайте Илье Никитичу мою благодарность и восхищение его внимательностью.

Не переживайте о наших отношениях с отцом — каким бы ни был его характер, этот человек вырастил меня и никогда не бросал. Даже в самые темные времена, когда мне казалось, что он разочаровался во мне, отец делал всë, чтобы смягчить мою участь.

Я знаю, что вы тоже пытались. Но в моих глазах это ничего не решает, потому как я всë еще далека от христианских добродетелей.

Моя жизнь сейчас состоит из одной только службы, и я нахожу ее весьма занимательной. Казалось бы, полицейский сыск не самое подходящее занятие для бывшей каторжанки, однако здесь я на своем месте. Не только чиню механизмы, но и участвую в расследованиях. Меня называют техническим экспертом, и, кажется, я справляюсь. Начальство ценит усердие, а не прошлые прегрешения.

Из самых свежих столичных сплетен: в правительственных кругах обсуждают реформу семейного права, а именно — развод по взаимному согласию. Отец поддерживает это начинание, а вы и сами знаете, каков он, когда загорается очередной идеей.

Говорят, сам государь склоняется к мысли, что пора избавляться от предрассудков. Я не сильна в законах, но подумала, что вас это известие не оставит равнодушной.

Анна Аристова'.

Она уверена, что проведет ночь в волнениях, но засыпает, как только ее голова касается подушки.

Утром Анна ходит за Голубевым по пятам и задает десятки вопросов о том, как именно варить кашу. Старый механик, вырастивший сына в одиночку, отвечает терпеливо, не гонит ее из-под ног, как Зина.

За завтраком он разворачивает газету и с чувством читает новый опус Левицкого под заголовком: «Неужто семейные тюрьмы откроют свои двери»?

— «Девятьсот разводов на всю империю — это, смею заметить, не потому, что русские люди живут душа в душу. (Тут достаточно того, что четверть детей, появившихся за последний год в Петербурге, родились от неизвестных отцов.) А потому, что в нашей стране проще убежать, чем законно расторгнуть брак. И не нужно быть гением, чтобы понять, куда ведут эти крепкие узы: к безудержному лицемерию, тотальной лжи и трагедиям в духе той же Анны Карениной, которая, напомню, попросту не имела шанса начать новую жизнь, кроме как под колесами поезда…» Эк его занесло, — чешет Голубев в затылке. — А коли все побегут разводиться, что же такое начнется-то? Впрочем, главное, что этот писака от нашей конторы отцепился, а уж нравится ему в облаках витать, так и пусть.

— А вот папенька весьма одобряет это начинание, — невинно замечает Анна, и ее слова тут же меняют мнение механика на прямо противоположное.

— Конечно-конечно, государственный курс в сторону развитых механизмов просто обязан подтянуть за собой и общество в целом…

Посреди мастерской — совершенно незнакомая особа, до крайности похожая на экономку в приличном доме. У нее добротное, но строгое платье, скромные манеры и взгляд матерого сыщика. Незнакомке около пятидесяти, и она, кажется, уже успела запугать Петю — тот тихо-тихо сидит в уголке и только глазами оттуда лупает.

— Прошу прощения? — изумляется Голубев.

— Лукерья Ивановна Пескова, — чеканит особа. — Филер в отставке. Назначена машинисткой в отдел СТО в прямое распоряжение Анны Владимировны.

У Анны рот сам собой распахивается:

— Как филер?

— А что же, очень даже филер. За пять лет посчитай поди, сколько сапогов я по улицам стоптала. А теперича вон колени скрипят, как телега несмазанная.

— И отчего же Александр Дмитриевич решил, что вы сможете работать с портретами преступников?

— Так у меня глаз наметан. Стоит увидеть кого-то хоть раз, в жизни не забуду. А рисовать, говорят, и не надобно. Знай себе стеклышки подставляй.

— Любопытно, — улыбается Анна. Что ж, возможно, это не лишено логики — работала же она сама и с определителем, и с ликографом, совершенно не владея кистью. А справиться с механизмами, которые создает отец, не так уж сложно.

— Ну, добро пожаловать, — немного растерянно говорит Голубев.

— Лукерья Ивановна, — Анна снимает пальто, оглядывает рабочий стол. На нем лежит восковый цилиндр проклятона — должно быть, его оставил Медников, чтобы получить полную запись допроса. — Сейчас у меня срочная работа, так что вы не обидитесь, если я буду обучать вас сразу с делом?

— Так даже лучше, — одобряет Пескова, — чего зря время терять. Да вы не переживайте, я смышленая.

— Вы же писать умеете? — на всякий случай уточняет Анна и получает в ответ твердый взгляд, лишенный какой-либо оскорбленности.

— И даже считать. Сначала городское училище, а потом мужу в лавке со счетами помогала, пока он не помер.

— Подождите меня минутку, — просит Анна, выходит в холл и справляется у дежурного Сëмы, что за особа у них в мастерской.

Он подтверждает: новая машинистка, Александр Дмитриевич распорядился лично.

— А самого еще нет?

— Ночной Лëня доложил, что прибыл на рассвете, работал с бумагами, едва дождался канцелярии, нашлепал печатей да уехал, сказывал, к обеду вернется, — прилежно отчитывается Сëма.

— Спасибо, голубчик, — рассеянно благодарит его Анна, запрещая себе думать о том, как у шефа успехи.

Вместе с Петей и Голубевым они переносят громоздкий фонограф в кабинет, который прежде занимала Началова. Если Лукерья Ивановна освободит Анну от докучливой рутины, она будет признательна ей до глубины души.

— Итак, на этом цилиндре, — Анна показывает, как его вставить, — запись допроса. Писарей в отделе СТО не имеется, только эта штука, что работает криво и требует постоянной настройки. Настройка — дело механиков, а вот перенос записи на бумагу я хотела бы поручить вам… Если вы не против, конечно, — добавляет она, поскольку не уверена, что и вправду может командовать.

Пескова молча и серьезно кивает.

— Дело это нехитрое, но муторное. Голоса заставляют вибрировать мембрану, которая, в свою очередь, воздействует на иглы. Каждая игла реагирует на определенную частоту и через систему рычагов и пружин нажимает на соответствующую клавишу пишущей машинки… Врет порой безбожно, поэтому за процессом должен строго следить человек, чтобы сказанное и написанное совпадало. Давайте я пока начну.

Пескова чуть вздрагивает, когда из фонографа доносится голос Медникова, близкий и чуть потрескивающий:

— Допрос Константина Орестовича Бубнова, проходящего подозреваемым по делу убийства актрисы Вересковой.

Он называет свое имя, дату, и всë это появляется на бумаге.

— Видите, — Анна указывает на буквы, — вышло «Метников», а не «Медников». Это мы правим карандашом, потом отнесете в канцелярию, там перепечатают набело.

Пескова снова кивает.

— Константин Орестович, граф Данилевский крайне лестно отзывался о ваших способностях к живым картинам. — Ох как издалека заходит Медников! — Откуда же у хирурга такая тяга к лицедейству?

Пескова берет еще один карандаш и торжественно правит букву «а» в отчестве подозреваемого на «о».

Анна едва не урчит от радости и готовится слушать интереснейший допрос. Это, пожалуй, способно отвлечь ее от переживаний об Орлове и судьбе ходатайства.