Сердце Кровавого Ангела. Дилогия

Глава 1

Аден

Я все сильнее злился на себя за то, что рядом с Мирой не могу держать эмоции под контролем. А ведь даже с Дамией это получалось. Вспомнил тот момент, когда увидел свою женщину отдающейся сразу двум мужчинам. Даже тогда удалось сохранить лицо и не скатиться до банального скандала. Так что же происходит со мной сейчас? Я едва не набросился на Дерека, стоило лишь заподозрить, что Мире он понравился и потому она желает пообщаться с ним наедине. И ведь разумом понимал, что насчет друга могу быть спокоен. Он никогда не рискнет снова навлечь на себя мое недовольство и поставить под угрозу нашу дружбу. Уже не говоря о той странной одержимости, какую чувствует ко мне. И все же заметался по комнате, как раненый зверь, стоило двери за ними закрыться. И чем дольше Мира не возвращалась, тем больше крепли подозрения.

Да о чем она может говорить с Дереком, которого увидела лишь сутки назад?! Проклиная все на свете, в итоге не выдержал и ринулся за ними. Правда, все же хватило остатков гордости, чтобы принять более-менее невозмутимый вид, прежде чем ввалиться в кабинет. Причем без стука, чтобы у них не было возможности подготовиться к моему появлению. Неизвестно что ожидал увидеть — при одной мысли о том, чем они могли там заниматься, темнело в глазах — но все оказалось вполне невинным. И все же постарался пресечь их дальнейшее уединение.

А потом пришлось терпеть насмешки Дерека, мигом просекшего ситуацию. Как же он смеялся надо мной, не обращая внимания на мое взвинченное состояние!

— Нет, ну ты правда приревновал ко мне? — покатываясь со смеху, проговорил он. — Да, Ангел, крепко же ты влип!

— Ревность тут ни при чем, — сухо откликнулся я, но Дерек и не думал верить. Уж слишком хорошо успел меня узнать.

— Можешь не переживать на этот счет, — наконец, отсмеявшись, сказал друг. — Твоя девочка, конечно, очень миленькая, но я никогда не жаловался на отсутствие женского внимания. Так что кидаться на первых встречных не стану.

— Тогда о чем вы говорили? — прищурился я.

— Сам у нее спроси, — нахально скривил губы Дерек. — Я чужие секреты не выдаю.

— Какие у нее секреты? — я снова начал закипать.

Друг только закатил глаза, потом поднялся и приблизился ко мне. Встав за моей спиной, обнял за плечи и склонил голову к моему уху.

— Вам бы стоило просто поговорить начистоту. Довериться друг другу.

— Довериться? — меня передернуло. — Мы с ней знакомы всего ничего. Как я могу ей доверять? Да и что ты имеешь в виду? О чем поговорить начистоту?

— О том, что ты к ней чувствуешь, — дыхание Дерека слегка щекотало ухо, и я поежился.

— Сам не знаю, что к ней чувствую. Это похоже на наваждение, — я попытался высвободиться из его объятий, и он тут же отпустил.

— Я прекрасно тебя понимаю, — в голосе друга послышалась легкая грусть и, подняв голову, я поймал над собой горящий взгляд. Впрочем, это было настолько мимолетно, что не успел ощутить неловкость. Но впервые задумался о том, что должен был чувствовать Дерек, находясь рядом со мной и не смея выразить свои чувства. Если он испытывает ко мне нечто подобное тому, что чувствую я сам к Мире, его остается только пожалеть. Дерек вернулся за стол и прежним насмешливым тоном проговорил: — Тебе стоит побыстрее разобраться в себе. У вас не так много времени. Особенно если Красс Падернис все же поверит в твою версию событий и пожелает вернуть свою женщину.

— Она не хочет этого, — резко возразил я, ощутив болезненный укол в сердце.

— А она знает о том, что он собирался ей предложить? — с интересом спросил Дерек.

— Знает. Но не хочет этого.

— Вот как? — протянул друг. — Не хочет становиться одной из нас или не хочет, чтобы ее хозяином стал Красс?

— Первое.

Судя по виду, друг немного удивился.

— Жаль. Было бы идеально, если бы ты убедил ее передумать и сам сделал вампиром. Тогда бы Красс уже не мог на нее претендовать.

— Сам знаешь, что это невозможно.

— Знаю, — вздохнул Дерек, и мы оба задумались.

Признаюсь, в моей голове тоже проскальзывала мысль о том, чтобы сделать Миру вампиром самому. Тогда я мог бы отпустить ее и она получила бы свободу. Становиться для девушки настоящим хозяином, каким был бы Красс, я не собирался. Никого и никогда не удерживал рядом с собой силой. Но существовало несколько проблем, которые мешали выбрать этот вариант. Во-первых, для начала следовало выбить разрешение на инициацию у вампирского совета, которым руководит Красс. Нетрудно догадаться, как бы тот отреагировал. Можно было, конечно, минуя Красса, обратиться к Первородному, который имел право самолично решать подобные вопросы. Но я понятия не имел, где его искать. Обычно те, кто желал встретиться с Первородным или высказать ему просьбы, действовали через Наперсника. Могу себе представить, как бы отреагировал Бурр Дагано, если бы я обратился к нему! Губы тронула горькая улыбка.

М-да, вляпался я по полной, настроив против себя двух считай что самых могущественных вампиров в мире! Даже мелькнула малодушная мысль, что не стоило отвергать мировую со стороны Бурра, когда тот ее предлагал. Но теперь поздно. Я мог бы, конечно, сделать Миру вампиром без разрешения, но тогда она окажется вне закона. И любой вампир будет обязан убить ее, узнав об одном лишь существовании нелегального сородича. А во-вторых и в-главных, Мира ясно дала понять, что не желает становиться вампиром. Все, чего она хочет, держаться от нас всех подальше. Единственное, что оставалось, это надеяться на то, что Красс все же достаточно привязан к ней, чтобы отпустить, когда поймет, что становиться его вампиром она не желает. Или на то, что я каким-то образом сумею связаться с Первородным и попросить о помощи напрямую.

Я невольно коснулся серебряного медальона, с которым почти никогда не расставался. Подарок Первородного. Особый знак, которым он отмечал удостоенных высокой милости, какой он одарил меня. Как бы сложилась моя жизнь, если бы он оставил тогда при себе? Я мотнул головой. Не время сейчас предаваться воспоминаниям. Лучше подумать о том, как выпутаться из сложившейся ситуации. Одно знал точно — следует как можно скорее побороть это непонятное чувство, возникшее ни с того ни с сего и перевернувшее всю мою жизнь.

И я честно пытался это сделать. Расставшись с Дереком и вернувшись в нашу с Мирой комнату, избегал даже смотреть в сторону девушки. Просматривал информацию в интернете, искал любую возможность отвлечься. Но все благие намерения рассыпались в прах, стоило девушке пораниться. Я сам поразился собственной реакции. Наверное, получи я сам удар мечом, не отреагировал бы так, как при виде ее небольшого пореза.

Да что со мной такое? Я был готов даже за врачом бежать или немедленно напоить Миру своей кровью, чтобы остановить кровотечение. Лишь с трудом заставил себя более-менее успокоиться и в итоге опомниться. Но ее предложение снова выбило из колеи. При одной мысли о том, что снова смогу ощутить вкус ее крови, от которого тело в прошлый раз охватывало просто безумное наслаждение, я едва не потерял голову и немедленно не приник к ранке. Но почти сразу осознал, что тогда вряд ли удержусь от большего. Близость этой девушки действовала, как сильнейшее возбуждающее средство. Мне постоянно хотелось прикоснуться к ней, ощутить вкус и запах ее кожи.

Борьба с самим собой закончилась сокрушительным поражением, и я снова слетел с катушек. Чувствовал, что Мира тоже возбуждена не меньше моего, и это воздействовало на меня еще сильнее. А следующим утром я ненавидел самого себя за слабость, за то, что опять не устоял. Пусть даже в этот раз она ни о чем не жалела, что ясно дала понять, но я осознавал, что чем больше позволю себе с ней сблизиться, тем тяжелее будет потом отпустить. Для нее я лишь временный попутчик, тот, в ком она видит утешение и защиту. Думаю, именно это и толкает ее в мои объятия. Потребность в ком-то, кто хоть на какое-то время позволит забыть о том, что пришлось пережить, позволит не думать о тех трудностях, какие еще только предстоят. Да и наверняка к ее мотивам примешивается благодарность. Но не больше. И меня, кто с другими и сам избегал большего, почему-то безумно это задевало. Уж лучше и дальше сохранять дистанцию, чем потом рвать по-живому, когда должен буду ее отпустить!

И утром я трусливейшим образом сбежал к Дереку и доставал его пустой болтовней, избегая говорить о том, что на самом деле тревожило. Но друг даже виду не подал, что я могу отвлекать его от важных дел или что он чем-то недоволен. И я был благодарен ему за понимание. Но как бы ни оттягивал момент, пришлось все же вернуться в комнату и встретиться взглядом с уже проснувшейся Мирой. Я всем своим видом дал понять, что не желаю повторения того, что произошло между нами. И ощутил совершенно нелогичную боль, когда она легко с этим согласилась. Ее холодность и равнодушие задели так сильно, что самообладание снова едва не полетело к чертям. Хотелось сгрести Миру в охапку, целовать, ласкать до тех пор, пока снова не станет теплой и страстной, как в прошлые ночи. Убрать эту отстраненность с ее лица, пускай на краткий миг, но увидеть в ее глазах то, что так легко можно было принять за ответное чувство. Пусть даже на самом деле это будет лишь отклик тела, а не души.

Не знаю, каким чудом удалось не сорваться. Но лежа на другой стороне огромной постели, я испытывал противоречивые чувства, что мучили и приводили в смятение. С одной стороны был собой доволен за выдержку, с другой — терзался невозможностью все вернуть и просто прижать к себе горячее хрупкое тело, рядом с которым так приятно было засыпать. Пришлось впиться ногтями в собственные ладони, чтобы подавить нахлынувший порыв придвинуться к ней и обнять. Уставившись в темноту, которая для меня казалась лишь ранними сумерками, я прислушивался к дыханию девушки. Безошибочно уловил момент, когда ее все же одолел сон. Сам же заснуть не мог и то и дело ворочался, безуспешно пытаясь это сделать.

Когда же все-таки начал погружаться в дремоту, услышал полузадушенный крик. Резко вскинулся на постели. Сердце бешено колотилось, будто в преддверии неведомой опасности. Но все вокруг было спокойно. Почти. Мира металась по постели, во сне закусывая до крови нижнюю губу. С губ срывались болезненные стоны, ее всю трясло. Опять дурной сон? Как жаль, что не могу защитить ее от внутренних демонов, которые иногда терзают похлеще живых. Но кое-что я сделать все же могу. Отбросив на время намерение держаться от Миры как можно дальше, молниеносно преодолел разделяющее нас расстояние и сгреб в охапку. Прижал к сердцу, стал укачивать, как маленькую, пытаясь успокоить.

Мира еще некоторое время металась в моих руках, продолжая трястись, как перепуганный зверек. Я осторожно провел ладонью по ее лбу, обметанному бисеринками испарины.

— Все хорошо, моя девочка. Я никому не позволю причинить тебе вред…

Она снова судорожно дернулась, а потом уткнулась лицом в мою шею. Ее ноздри шумно раздувались, вдыхая мой запах. Это будто успокаивало ее, и дрожь тела становилась все меньше. Я уловил, как порхающими бабочками затрепетали на моей коже ее ресницы. Мира медленно разомкнула веки и вскинула голову, глядя в темноте на мое лицо. Хотел что-то сказать, успокоить, еще крепче прижать к себе, но она не дала такой возможности. Сильно дернулась, высвобождаясь из моих объятий, и откинулась на подушки, уставившись в потолок.

— Мне опять кошмар приснился. Извини, что разбудила, — голос прозвучал чуть хрипло, но так холодно, что у меня внутри будто кошки заскребли.

Но в этот раз я не мог ответить ей так же отстраненно, как днем. Понимал, как Мире сейчас плохо.

— С тобой все в порядке? — спросил как можно мягче.

— Это просто сон, — повторила она.

— Не просто, — возразил я, осторожно ложась на бок рядом с ней и внимательно изучая тонкий профиль девушки. — Это мучает тебя, не отпускает. Твои потаенные страхи. Ты боишься, что это вернется в твою жизнь.

Она слегка вздрогнула и стиснула зубы.

— Поговори со мной. Не держи все в себе. Тебе станет легче.

— Вряд ли, — ее лицо болезненно исказилось.

— Поверь мне, когда пытаешься справиться с таким в одиночку, это гораздо тяжелее.

— Тебе-то откуда знать? — в голосе прозвучали нотки злости. Мира повернула ко мне голову и ее глаза сверкнули яростным блеском.

— Поверь, я понимаю тебя лучше, чем ты можешь представить.

— Сильно сомневаюсь! — зло выпалила она. — Ты не был беспомощной жертвой, с которой можно сделать все, что заблагорассудится. В то время как ты должна терпеть все и делать вид, что довольна и благодарна. Тебя не ломали несколько лет, вытравливая даже крупицы гордости. Не считали всего лишь вещью, которая ни на что не имеет права. Даже на собственное тело.

Боль, звучащая в голосе Миры, хлестала плетью, заставляя меня самого внутренне содрогаться. Слишком сильные, глубоко задавленные эмоции вызывали слова девушки. И я вдруг впервые ощутил потребность поделиться с кем-то тем, что до сих пор еще влияло на меня. Спустя такое количество лет, что страшно становилось. Но оно все еще жило во мне, делало таким, какой я есть. Никогда до конца не заживающая рана, которую я никому не показывал. Даже самые близкие знали лишь часть правды. Ту часть, которую я все же решился им приоткрыть. Но лишь в общих чертах и без привязки к тому, что на самом деле чувствовал. Всегда понимал, что никто из них до конца не поймет. Никто, кроме Миры, которая тоже прошла через нечто подобное. Может, именно поэтому ощутил непреодолимую потребность открыться ей сейчас. Так хотелось, чтобы она не допускала моих ошибок, не закрывалась от мира, стремясь справиться со всем сама.

— Сколько тебе было, когда ты попала к Крассу? — глухо спросил, не обращая внимания на ее гнев, сейчас направленный на меня.

Мира поколебалась, но все же ответила:

— Четырнадцать.

— Мне было шестнадцать, когда Бурр Дагано сделал меня своей игрушкой, — тихо и отстраненно сказал я, глядя куда-то поверх ее головы.

Мира шумно выдохнула, а потом осторожно дотронулась до моей щеки. От почти невесомого прикосновения внутри все защемило. Слова неудержимым потоком хлынули наружу:

— Я был единственным сыном лорда. Меня с раннего детства учили быть не только будущим властителем земельного владения, но и воином. Представь себе пылкого юнца, мечтающего о подвигах и свершениях, вынужденного оставаться в родовом замке из-за того, что отец слишком дорожил им, чтобы подвергнуть опасности. Сам же он не раз покрывал себя военной славой, сражаясь под знаменами тогдашнего короля. В то время войны вспыхивали постоянно. Не только между людьми, но и с другими расами. Если ты знакома с историей, то знаешь, что творилось в нашем мире до подписания мирового соглашения. Наши земли не считались особо богатым и лакомым куском, поэтому большинство битв обходили нас стороной. Но в тот год все изменилось. Вампиры, объединившись с пожирателями плоти, оттеснили оборотней и направили силы на завоевание человеческих владений. Помню, как получил последнее письмо от отца, в котором он говорил о возможности скорого вторжения. Приказывал укрепить замок как можно лучше и ждать, пока он вернется с войском.

И я был даже рад, что получу возможность, наконец, поучаствовать в настоящей битве. Глупый мальчишка! — я не смог сдержать кривой усмешки. — Так стремился доказать отцу, что я уже взрослый, показать все, на что способен…

Они налетели, как саранча, сметая все на своем пути. Не щадили никого, кто остался вне укрепленных стен и попался под руку. И я осознавал, что сил защитников попросту не хватит, чтобы одолеть всех. Бесновался из-за того, что приходится отсиживаться в замке, как трусливая крыса, пока вражеское войско штурмует крепость. Но к счастью, один из капитанов, оставленных отцом при мне, удерживал от безрассудных поступков. Осада длилась три недели, которые казались вечностью.

Когда на помощь подоспело войско отца, я сначала обрадовался, что наконец-то попробую себя в бою. Хотел уже открыть ворота и, оцепив противника в кольцо вместе с подоспевшими силами, одержать победу. К счастью, капитанам все же удалось удержать от необдуманности. Мы помогали с крепостных стен, посылая стрелы во врагов. Но чем дольше я смотрел на происходящее, тем сильнее понимал, насколько же нелегко будет справиться с подобным противником. Стрелы почти не причиняли вампирам и их союзникам вреда. Каждый из них стоил пятерых, а то и десятерых обычных воинов.

Отцу и его людям удалось продержаться всего несколько дней, пусть даже они сражались не на жизнь, а на смерть. И главарь вампиров, которого я возненавидел с первого взгляда, как увидел его наглое ухмыляющееся лицо, приставив меч к горлу моего отца, приказал мне открыть ворота. Отец еще успел крикнуть, чтобы я этого не делал, иначе погублю всех. А потом вражеский предводитель, сообразив, что никто не собирается сдавать замок, на моих глазах отрубил ему голову, наколол ее на пику и оставил на подступах к замку на поживу воронью. Сказал, что сделает это, а то и худшее со всеми, кто не пожелает сдаться.

А я стоял на стене, облаченный в кольчугу и шлем, и радовался тому, что никто сейчас не может разглядеть под забралом моего лица. Смерть отца поразила, ударила так сильно, как я и представить не мог. Наверное, тогда впервые осознал, что на самом деле значит война и что я, как и отец, не бессмертен. Но те слезы, что пролил тогда, глядя на голову отца, ставшую боевым трофеем, еще сильнее укрепили мою решимость не сдаваться. Я поклялся себе, что однажды сделаю с ненавистным вампиром то же самое, что он сделал с отцом. Причиню такую же боль, заставлю корчиться у моих ног, словно раздавленный червяк.

— Это был Бурр Дагано? — раздался еле слышный голос Миры, и я сумел лишь кивнуть — к горлу подступил тяжелый ком горечи и ненависти. — Что было дальше?

— Мы смогли продержаться еще месяц. За стенами начался голод, болезни, людей все сильнее охватывала паника. Лишь чудом удавалось еще сохранять боевой дух, но с каждым проходящим днем он ослабевал. Я же был настроен скорее умереть, чем сдать замок врагу. Может, в итоге этим бы все и закончилось, но люди были слишком надломлены лишениями. Среди них нашелся предатель, который в обмен на сохранение собственной жизни открыл врагам путь. Остатки моего войска, несмотря на то, что едва держались на ногах, сражались, как львы. И я тоже, наконец, получил возможность показать, чего на самом деле стою. Как оказалось, ровным счетом ничего… — снова горько улыбнулся. — А ведь был так уверен в том, что я хороший воин. Но против предводителя вампиров, который решил сражаться со мной лично, оказался слабее новорожденного котенка. Он обезоружил меня буквально за несколько секунд и напомнил о своем обещании сделать со мной то же самое, что и с отцом.

Я умолк, вспоминая тот жуткий день так, словно это произошло вчера. Видел торжествующее выражение лица Бурра Дагано, не считающего нужным сражаться в шлеме и кольчуге. Тогда еще не знал, что для вампиров считалось позорным применять подобные меры предосторожности и тем самым приравнивать себя к низшим расам. Хотя им это было и не нужно. Лезвия обычных мечей лишь скользили по их коже, не причиняя вреда.

У меня не было ни шанса. Много раз потом думал о том, что было бы, если бы Бурр сначала отсек мне голову, как отцу, только потом сбросил шлем, скрывающий мое лицо. Может, это стало бы лучшим исходом. Но на мою беду, Бурр проявил интерес к дерзкому юнцу, который даже обезоруженный и поверженный, осыпал его градом проклятий и даже не думал молить о пощаде. И он небрежным движением ноги сбросил с меня шлем, открывая разгоряченное от стыда и ярости лицо. Никогда не забуду этого взгляда, вдруг сменившего выражение. Только что насмешливо-снисходительное и жестокое, оно вмиг стало иным.

Бурр уставился на меня так, словно на какое-то время вообще забыл, где находится и что собирался со мной сделать. И от этого взгляда уже тогда все внутри сжалось от тревожного предчувствия. Я снова стал выкрикивать проклятия. Требовал убить меня немедленно, оскорблял. А Бурр мотнул головой, будто отгоняя наваждение, и отвернулся. Я услышал, как он отдает распоряжение своим людям запереть меня и приставить охрану.

А я не мог понять, чего ждать от этой неожиданной милости. Пока меня волочили внутрь замка, видел, как добивают остальных защитников, издеваются над женщинами. Отовсюду раздавались крики, стоны умирающих, проклятия. А я чувствовал себя абсолютно бессильным и жалким. Но хуже всего — это страх, сменивший недавнюю ярость и желание кровью смыть свой позор. Теперь мне было по-настоящему страшно. Если не убили сразу, значит, намерены пытать. Осознал тогда, что несмотря ни на что умирать не хочу, а тем более мучительной медленной смертью. И собственное малодушие наполняло презрением к самому себе, ломало хуже, чем могли бы сломать даже пытки.

Сидя в одном из помещений собственного замка, где теперь стал пленником, я прислушивался к тому, что происходит снаружи. Нетрудно было понять, что именно. Новые хозяева моих владений добивали тех, кто оказывал сопротивление, грабили, упивались своей безнаказанностью. А потом начали самый жуткий пир, какой я мог себе представить. Ведь они даже людьми не были и для них все мы значили не больше, чем бессловесные твари, животные. Истошные крики съедаемых заживо пожирателями плоти или осушаемых вампирами сородичей заставляли меня самого корчиться на полу, обхватив руками уши и пытаясь заглушить страшные звуки.

Я, ставший после смерти отца главным защитником, господином, ничего не мог сделать для своих подданных. Всего лишь жалкий пленник, сам едва не сходящий с ума от страха. Осознал вдруг, что всего лишь мальчишка, слабый и беспомощный, впервые столкнувшийся с неприглядной реальностью. И по щекам снова покатились бессильные слезы, не приносящие облегчения, а только еще больше заставлявшие ненавидеть себя за слабость.

Но слезы сменились усталой обреченностью. В какой-то момент я осознал, что во мне что-то надломилось. Вернее, не так. Не надломилось. Я будто утратил возможность чувствовать в полную силу. Скорее всего, это была защитная реакция, позволившая не сойти с ума, сохранить остатки разума. Я даже успокоился и был теперь готов смело встретить то, что мне предстоит. Надеялся лишь на то, что эта странная холодная решимость не покинет, когда меня подвергнут пыткам. И что я не доставлю врагам удовольствия слышать мои мольбы о пощаде и крики. Сделаю все, чтобы покинуть этот мир достойно.

Уже поздним вечером послышался звук отпираемого замка. Я тут же поднялся на ноги, не желая встречать смерть лежащим на полу. Выпрямив плечи и вскинув подбородок, вглядывался в темноту в направлении двери. Та распахнулась, впуская предводителя вампиров и двух воинов, держащих факелы. Бурр отдал им команду, и воины, прикрепив факелы к стенам, оставили нас одних.

Я напряженно смотрел на вампира, пытаясь понять, чего от него ждать. Может, решил сделать меня своим персональным ужином, и этим объясняется то, что не убил сразу? Вдруг считает кровь лордов более предпочтительной? Эта мысль заставила мои губы дернуться в кривой усмешке. По выражению лица Бурра ничего нельзя было разгадать. Оно казалось каменным, и лишь темные, неестественно-яркие глаза выглядели живыми. Но они пугали даже больше, чем все остальное. По спине невольно пробегал холодок — возникало впечатление, что смотрю в глаза готовящейся к смертельному броску змеи.

— Как тебя зовут? — я даже вздрогнул, когда вампир заговорил со мной, настолько это оказалось неожиданным.

Презрительно скривил губы, давая понять, что не собираюсь отвечать на его вопросы. Думал, что он рассердится и ударит, но вампир слегка улыбнулся.

— Тогда я буду звать тебя Ангелом. Это имя тебе подходит. Меня зовут Бурр Дагано. Советую запомнить это имя. Имя твоего нового хозяина.

Немного обескураженный, я приподнял брови, не зная, как реагировать на эти слова. А потом и вовсе остолбенел, когда Бурр одним неуловимым движением оказался рядом и схватил меня за подбородок, вглядываясь в лицо странным, каким-то жадным взглядом. Он был чуть ниже ростом, но шире в кости и гораздо мощнее. А я с настороженностью осознал, какая сила скрывается в пальцах, сжимающих мой подбородок. Стоит им стиснуться чуть больше, и раздробят челюсть.

— Боишься меня? — Бурр хищно ухмыльнулся.

Я презрительно прищурился, пусть даже сердце пропустило удар.

— Если будешь хорошим мальчиком, я не стану тебя убивать, — не дожидаясь ответа, продолжил вампир. — Просто преступление будет уничтожить такое прекрасное создание.

Недоумение из-за странного поведения вампирского предводителя все усиливалось. А еще возникла неловкость из-за его тона и взгляда. Он разглядывал меня так, словно я был хорошенькой девицей. А еще смутили его слова о моей красоте. До этого я как-то не задумывался о собственной внешности. Она не казалась мне важной. Для мужчины главное — сила, доблесть и ум. Красота же дело десятое. Нет, я, конечно, замечал, что многие женщины не раз бросали на меня томные взгляды, и даже вполне успешно пользовался этим. Но никогда не задумывался о том, что именно их во мне привлекает. Да и в любом случае внимание женщин — это естественно и нормально. Но вот то, что на меня подобным образом может смотреть мужчина, сильно выбивало из колеи.

Изо всех сил дернулся, пытаясь высвободиться, но мне не позволили. Стало только хуже. Свободная рука вампира ухватила за плечо, сжимая так крепко, что если бы я снова дернулся, то наверняка бы его вывихнул. Пришлось стиснуть зубы и терпеть ненавистное прикосновение. Бурр же явно наслаждался моей беспомощностью, улыбка на его лице расползалась все шире.

— Вижу, ты с норовом. Тем приятнее будет тебя укрощать.

— Я не лошадь, чтобы меня укрощали, — все же не выдержал я, гневно сверкая глазами, о чем тут же пожалел.

Стоило моим губам приоткрыться, как произошло и вовсе вопиющее — жадный рот вампира накрыл их, не позволяя отстраниться. От отвращения и возмущения у меня сжалось горло. Я задыхался, пытаясь высвободиться из железных объятий, но это было тем же, что сдвинуть скалу. Теперь уже рука вампира, до этого сжимавшая мой подбородок, пробралась к волосам в районе затылка и зарылась в них пальцами. Мою голову чуть оттянули назад, углубляя поцелуй. Когда же в мой рот ворвался наглый язык вампира, этого уже не смог стерпеть. Изо всех сил сомкнул на нем челюсти, протыкая до крови. Бурр отстранился и еще сильнее дернул за волосы, запрокидывая мою голову назад. Во рту остался привкус чужой крови — непохожей на человеческую. К горлу подступила тошнота от омерзения и гадливости. Я тяжело втягивал воздух, пытаясь подавить дурноту.

— Дерзкий щенок! — почти с умилением протянул Бурр. — Ты хоть понимаешь, что я могу с тобой сделать?

— Понимаю, — голос прозвучал чуть сдавленно, но твердо. — Можешь убить меня, если хочешь. Но я не стану тебе подчиняться.

— Убить? — Бурр издал смешок, продолжая неотрывно смотреть в мое лицо. — О нет, убивать я тебя не намерен! Такая красивая игрушка…

— Я не игрушка, — прошипел я, чувствуя, как накатывает гнев.

— Игрушка, — уверенно возразил вампир. — И очень скоро ты это поймешь, мой красивый мальчик. И ты ведь понимаешь, что мне ничего не стоит просто повалить тебя на пол и сделать с твоим телом все, что захочу… — он предвкушающе облизнулся, а меня передернуло при одной мысли о том, что этот извращенец может со мной сделать. — Но так неинтересно. Хочу, чтобы ты пошел на это добровольно.

Я едва не рассмеялся ему в лицо. Если он хочет моего согласия, то вряд ли когда-нибудь дождется! Верно разгадав выражение моего лица, Бурр покачал головой.

— Посмотрим, насколько тебя хватит, мой Ангел.

И что-то в его словах заставило похолодеть. Сердце сковало тревожное предчувствие. И оправдалось оно куда быстрее, чем я мог представить. В эту же ночь вампир проявил неожиданное милосердие. Если, конечно, так можно назвать то, что он грубо высосал из меня несколько глотков крови, блаженно щурясь и всем видом демонстрируя, как ему приятно это делать. А потом притащил в бывшую спальню моего отца, которую облюбовал для себя, и привязал веревками мои руки к изголовью кровати, чтобы не сбежал.

Я замер, когда Бурр извлек из ножен кинжал и, занеся его над моим телом, снова растянул губы в улыбке. Неужели обманул насчет того, что убивать не собирается? Не в силах смотреть, как лезвие все ниже опускается надо мной, я закрыл глаза, пусть и понимал, что проявляю невольную слабость. Зато решил, что не издам ни звука, когда вампир станет кромсать мою плоть. Послышался треск разрываемой материи, и я вздрогнул, почувствовав прикосновение прохладных пальцев к обнаженной коже. Резко распахнул глаза и напряженно произнес:

— Что ты делаешь?

— Хочу получше рассмотреть свое приобретение, — невозмутимо отозвался вампир, проворно освобождая меня от одежды. От унижения кровь бросилась в голову, но я понимал, что ничего не могу сделать.

Вскоре уже лежал, выпростанный на кровати, абсолютно обнаженный и беспомощный. Пальцы Бурра медленно заскользили по моей коже, почти нежно, но я бы сейчас предпочел, чтобы он причинял боль, чем делал со мной такое.

— Тело у тебя не менее красивое, чем личико, — он восхищенно зацокал, заставляя мои щеки буквально пылать от стыда.

— Все вампиры такие извращенцы? — зло бросил я, скрывая смятение. — Это противоестественно — делать такое с другим мужчиной!

Бурр расхохотался.

— Совсем невинный мальчик. Такой неискушенный, — почти нежно проговорил он, потрепав меня за щеку, словно щеночка. Я дернулся, сбрасывая его руку. — Малыш, да стоило бы тебе появиться при королевском дворе, как тебя бы быстро просветили на этот счет! Но твой папочка явно старался держать тебя подальше оттуда. И я его понимаю.

Я потрясенно расширил глаза, пытаясь осознать сказанное. Да что он несет вообще?! Просто быть не может, чтобы подобное было в порядке вещей!

— Ладно, я сейчас слишком устал, чтобы просвещать тебя, — он хохотнул, а потом потушил свет, и я ощутил, как заскрипела кровать под грузным телом. Осознав, что этот мерзавец собирается спать со мной в одной постели, ощутил бессильную ярость. Особенно когда наглые руки по-хозяйски легли на мой живот, а одна нога закинулась на мое бедро.

— Слезь с меня! — процедил я со всей злостью, на какую был способен.

— Ш-ш-ш, малыш, не кипятись, — послышался сонный ответ уже почти вырубившегося вампира. — Завтра поговорим…

Оставалось бессильно скрежетать зубами, ощущая близость ненавистного тела и ничего не в силах изменить. Не знаю, каким чудом все же удалось уснуть. Но пробуждение было еще хуже. Кто-то самым бесстыдным образом ласкал мой член, заставляя все тело наполняться возбуждением. Поначалу, еще не осознав толком, что происходит, я жадно подавался навстречу, но потом все же разлепил веки. Тут же протестующе вскрикнул и забился под ласкающим меня ненавистным вампиром.

— Не смей меня трогать! — прошипел с такой ненавистью, что тот оторвался от своего занятия и нахально ухмыльнулся.

— Думаю, твоему телу хочется другого, — он красноречиво кивнул на уже воспрянувшее орудие, которое самым возмутительным образом предавало хозяина.

А я вдруг осознал то, что заставило ужаснуться. Негодяю ничего не стоит воспользоваться естественными реакциями моего тела, чтобы заставить молить о большем. Самому пойти на то, что казалось чудовищным. Злобно прищурившись, я процедил:

— Если ты именно так хотел заставить меня покориться, то знай: я найду способ, чтобы не допустить повторения.

— Интересно, каким образом? — издевательски хмыкнул Бурр.

— Для меня лучше смерть, чем бесчестье, — прозвучало слишком высокопарно, но убежденность, с которой это было произнесено, все же подействовала. Для меня и правда это казалось сейчас предпочтительнее. Пусть лучше пытки и смерть, чем то, на что толкает этот извращенец!

Некоторое время вампир внимательно изучал мое лицо, явно пытаясь отыскать на нем признаки фальши. Но не нашел. Просто не мог найти. Я и правда тогда в это верил. И был готов убить самого себя, если бы он довел дело до конца. Любым способом, какой только подвернется. А Бурр просто не сможет следить за мной ежесекундно. Да достаточно мне просто откусить язык самому себе, как все закончится. Вспомнил, как подобным образом поступали воины в древние времена, когда не оставалось другого выхода. И был исполнен решимости не отставать от них.

— Значит, по-хорошему все-таки не хочешь? — с легким сожалением сказал Бурр. — Ладно, мой Ангел…

Снова блеснул знакомый кинжал, разрезая мои веревки. Но не успел я с облегчением размять затекшие руки, как Бурр позвал двух стражников, ожидающих за дверью, и велел им тащить меня в темницу. Я даже воспринял эту новость с облегчением. Лучше спать в каменных застенках, чем в одной постели с подобным существом. Плевать даже, что так и оставили без одежды. Конечно, немного смутило, что некоторые воины, мимо кого меня тащили, тоже бросали отнюдь не невинные взгляды. Но Бурр отдал четкий приказ никому и пальцем меня не касаться без его распоряжения. Хоть с этой стороны можно было не ожидать подлянки.

Три дня меня впроголодь держали в камере, заставляя дрожать от холода. Вечером третьего дня явился мой мучитель и спросил, не передумал ли я. Я послал его к черту и тогда по его приказу меня выволокли из камеры и потащили в помещение, оборудованное под пыточную. Вот тут накатил непроизвольный страх. Смогу ли я в самом деле вытерпеть пытки? Меня привязали к деревянной скамье животом книзу, заставляя тревожно застыть. Неужели Бурр все-таки пойдет на насилие?

Свист плети в воздухе и обжегшая спину боль вызвали почти что облегчение. Это я выдержу. Все лучше, чем добровольно согласиться на гораздо худшее. Но уже через пять ударов осознал, что едва могу сдержать крик. Сколько меня намерены пороть? Насколько хватит моей решимости? Постарался отрешиться от боли, вызвал в памяти образ изувеченного тела отца и тех зверств, что творили враги с моими сородичами.

Понял, что выдержу. Выдержу что угодно, но не сдамся! Наверное, тот момент был переломным. Под непрекращающимся градом ударов все сильнее крепла моя внутренняя сила. В тот момент я действительно повзрослел. Наивный мальчишка закалялся в горниле боли и ненависти, вырабатывая внутри стальной стержень. Если Бурр рассчитывал таким образом меня сломать, то просчитался. Достиг полностью противоположного. Наверняка, как и многие после него, обманулся моей внешностью. Считал хрупкой красивой вещицей, способной сломаться от малейшего соприкосновения с грубой реальностью и просто не желающей признавать правду.

— Довольно! — с некоторым беспокойством крикнул Бурр, когда я уже потерял счет ударам и не мог уже даже кричать, лишь содрогался от каждого нового удара. Его голос звучал словно сквозь слой ваты, а я лишь чудом еще удерживался на границе сознания.

Почувствовал, как мою голову поднимают. Сквозь пелену непроизвольно выступивших слез боли различил расплывчатое пятно, которым казалось сейчас лицо Бурра.

— Ну что, надеюсь, ты усвоил урок, мальчик? — холодно спросил мой мучитель. — Что предпочтешь: боль или удовольствие? — последнее слово Бурр выдохнул мне в ухо, слегка лизнув мочку уха. Я даже дернуться сейчас был не в состоянии или как-то иначе показать, насколько мне противно. — Я не люблю причинять боль тем, кто мне нравится. Можешь не верить, но это так. Не заставляй проделывать это с тобой еще раз.

— Да пошел ты! — из последних сил выдохнул я и тут же потерял сознание от чудовищного напряжения.

Прорываясь в реальность сквозь зыбкую спасительную пелену, ожидал, что сейчас последуют новые издевательства, новая боль. И морально готовился достойно принять ее, зная, что лучше умру под пытками, чем сдамся тому, кого теперь по-настоящему ненавидел. Ему недостаточно было уничтожить все, что мне дорого, убить моего отца, захватить мою вотчину. Ему нужно было сломать меня самого, превратить в жалкое презренное существо, в которое мог бы плюнуть любой из моих крестьян. Подстилку, мужеложца. Запоздало мелькнула мысль, что могу в любой момент закончить свои мучения, убив себя так, как планировал, когда принимал решение бороться. Но что-то удерживало от этого шага. Пока жив, есть еще надежда все изменить. Отомстить, наказать. И я покончу с собой, только если иного выхода не будет. А до того выдержу все, что этот мерзавец приготовил для меня.

Рассказывая Мире обо всем, что чувствовал тогда, я старался не смотреть на нее. Боялся увидеть в глазах девушки отвращение или презрение. Но почему-то не мог остановиться, словно эта исповедь очищала от той грязи, что так долго копилась внутри. О том, как жить с ее презрением, подумаю потом.

Ощутил, как она кладет руку на мою и чуть сжимает. И вдруг осознал, что никакого презрения ко мне эта девушка не испытывает. Кто угодно мог бы, но не она. Страшно представить, через что пришлось пройти ей самой. И она поймет меня, как никто другой. И пусть даже между нами может не быть чего-то большего, чем дружба и взаимопонимание, для меня это значило очень много. С каждым моим словом стена холода, которой она отгородилась от меня, разрушалась. И я не знаю, чем была эта хрупкая нить, что возникала и крепла с каждой секундой, но ни с одним человеком или вампиром я не был так близок, как с Мирой в тот момент.