Спецназ ищет няню. Срочно!

Глава 11. Иван

Весь оставшийся день проходит как в тумане. Причем в очень густом, ядовитом и раздражающем тумане.

Мы с Полей возвращаемся в квартиру. Я запираю дверь на все замки – верхний, нижний и еще на щеколду, чисто на всякий случай, чтобы никто никуда больше не сбежал. Хотя сбежать сейчас хочется мне. Куда-нибудь подальше от этой квартиры напротив, от запаха цветов, который, кажется, просочился даже сквозь бетонные стены, и от собственного идиотизма.

«За помощью бежишь к одному, на свидания к другому».

Тьфу, блять.

Сам сказал, а теперь во рту привкус такой, будто я жеванул протухший лимон вместе с кожурой. Я ведь не планировал хамить. Честно. Оно само вырвалось. Сработал какой-то инстинкт собственника, который я, оказывается, не до конца в себе придушил.

– Папа, а посему ты лугался на Няню? – спрашивает Поля, стягивая в прихожей свои розовые тапочки.

Она смотрит на меня снизу вверх, и в ее синих глазах – немой укор. Даже трехлетний ребенок понимает, что батя ведет себя как мудак.

– Я не ругался, Поль, – вру и не краснею. – Просто… м-м-м… воспитывал.

– Няню низя воспитывать! Она хавосая! – топает ножкой дочь. – И Клепа хавосый! И цветы квасивые! А ты… ты… бука!

– Согласен, принцесса. Я бука. Иди руки мыть.

Отправляю дочь в ванную, а сам иду на кухню. Хрен знает зачем включаю чайник. Выключаю. Открываю холодильник, тупо пялюсь на полки минуту, закрываю. Места найти себе не могу.

Внутри все кипит.

Свидание. С Рашем. Сегодня.

Картинка в голове рисуется – одна краше другой. Вот Марк, весь такой расфуфыренный, с этим вечным своим обаянием, которое на баб действует как валерьянка на котов. Вот Соня – в каком-нибудь платье, которое подчеркивает все то, что я сегодня лапал на ее кухне. Они сидят в баре, пьют коктейли, смеются. Марк травит байки, Соня хлопает ресницами и смотрит на него с восхищением. А потом…

Сжимаю столешницу так, что костяшки пальцев белеют.

– Какого хрена, Соколов? – спрашиваю тихо в пустоту. – Ты же сам дал добро. Сам сказал: «Зеленый свет». Так чего теперь тебя так корежит?

Потому что это было до того, как я узнал, какая она. До того, как мы полночи гонялись за блохастым щенком. До того, как сегодня утром чуть ее не поцеловал…

– Пап! Я все! – кричит Поля из ванной. – Вклуси мультики!

Иду в комнату, натягивая на лицо маску нормального человека.

Следующие несколько часов я честно пытаюсь быть хорошим отцом. Мы строим замок из кубиков. Пьем чай из крошечных пластиковых чашек с плюшевым медведем и одноглазым зайцем. Я даже позволяю Поле сделать мне прическу, и она с упоением цепляет на мою голову десяток разноцветных заколок-крабиков.

– Ты класавица, папа! – резюмирует дочь.

– Красивый, – соглашаюсь я, глядя в зеркало на тридцатипятилетнего мужика с щетиной и десятком розовых бабочек на голове. – Просто неотразим.

Мы дурачимся еще час, потом обедаем. Я механически жую котлету, даже не чувствуя вкуса, а в голове, как заезженная пластинка, крутится одна и та же мысль: «Они пойдут в бар».

Зачем Раш вообще в это ввязался? Он же бабник. Ему подавай моделей, балерин, кого-то, кто знает, как завлечь мужика. А Соня… Она же простая. Искренняя…

– Пап, ты сего такой гвустный? – вырывает меня из раздумий Поля. – Животик болит?

– Нет, принцесса. Просто… мысли всякие дурацкие в голову лезут.

– А ты их пвогони! Скажи: «Кысь, мыси, кысь!» – она машет ручкой, будто отгоняет мух.

– Кыш, – повторяю я без особого энтузиазма. Не помогает.

После обеда у Поли тихий час. Я укладываю ее, читаю сказку про какого-то медведя, который искал мед, а нашел неприятности (прямо как я), и, когда у дочери выравнивается дыхание и она засыпает, выхожу из комнаты.

Тишина в квартире давит.

Я хожу из угла в угол. Подхожу к окну, смотрю во двор. Там сыро, серо и пусто.

Смотрю на часы. Четыре часа дня.

Интересно, во сколько у них свидание? Марк обычно не любит рано начинать. Значит, часов в семь? Или в восемь?

Прислушиваюсь к звукам на лестничной клетке. Тихо. Может, она передумала? Или Раш слился?

Ага, размечтался. Раш никогда не сливается, если на горизонте маячит симпатичная мордашка.

Ближе к шести вечера раздается звонок в дверь. Я вздрагиваю, роняя пульт от телевизора, который бесцельно вертел в руках.

На пороге стоит мама. Вся такая воздушная, с пакетами, пахнущая дорогими духами и выпечкой.

– Привет, сынок! – она целует меня в щеку и, разуваясь, проходит на кухню, ставя пакеты на стол. – Я тут пирожков напекла, с капустой и с мясом. Поля их любит.

– Да не надо было, мам. Сказала бы, сами заехали, забрали. Тащилась в такую даль, – бурчу я, закрывая дверь.

– Да мне не сложно. А ты чего какой-то дерганый, Вань, случилось чего? На работе проблемы? – она начинает по-хозяйски выкладывать продукты.

– Нет. Все нормально.

– Ну да, конечно. У тебя на лбу написано: «Не подходи, убью». Опять с бывшей поцапался?

– И с ней тоже.

Мама вздыхает и качает головой.

– Ох, Ваня, Ваня… Тебе бы женщину нормальную. Чтобы дома уют был, чтобы встречала тебя с улыбкой, а не с претензиями.

Я скриплю зубами. Началось. Любимая пластинка Нины Егоровны.

– Мам, давай не будем. Мне и одному неплохо.

– Одному ему неплохо… А Поле? Ей мать нужна. Пример женский перед глазами.

– У нее есть мать. В Лондоне, правда, но есть. И бабушка есть. Ты, например.

– Я – это я. А девочке нужно… – она замолкает, прислушиваясь. – Ой, это там, за стенкой, собачки лают?

– Угу.

– Сонечка, наверное, гулять собирается, – лицо матери сразу светлеет, расплываясь в улыбке. – Какая же она все-таки чудесная девочка, Ваня. Золото, а не соседка. Добрая, отзывчивая. А как она с животными ладит и детьми! Это же сколько терпения надо иметь!

– Золото, – передразниваю я. – Сплошные проблемы от твоего золота.

– Ну и что? Зато живая! Не то что твоя эта… фифа лондонская. Соня – она настоящая, Ваня. И Полечка ее так любит. Ты бы присмотрелся к ней, сынок.

– Мам! – рявкаю я так, что мама вздрагивает и чуть не роняет пирожок. – Хватит. Соня – соседка. Точка. И вообще, у нее… свидание сегодня.

Последние слова даются мне с трудом, будто я выплевываю камни.

– Свидание? – мама удивленно вскидывает брови. – Да ты что? С кем?

– С моим другом. Марком.

– Ой… – мама разочарованно опускает плечи. – С тем самым?

– С ним самым.

– Жалко, – вздыхает она искренне. – Не пара он ей. Мальчик он, конечно, хороший, но Сонечке нужен мужчина надежный, серьезный. Как ты.

Я чувствую, как у меня начинает дергаться глаз.

– Мама, прекрати меня сватать. Я не надежный и не серьезный. Я злой и нервный.

– Дурак ты, Ваня. Уведут девчонку, локти потом кусать будешь.

Мама, если бы только знала, как ты сейчас права…

В этот момент из детской выходит Поля, таща за собой своего плюшевого зайца.

– Бабуля! – пищит она, бросаясь к матери.

Слава богу. Переключение внимания.

Мама тут же начинает ворковать над внучкой, накладывать пирожки, наливать молоко. Я стою у окна, скрестив руки на груди, и смотрю в темноту двора. Но все мое внимание сосредоточено не на улице, и даже не на разговоре своих женщин.

Я слушаю.

Превратился в один большой локатор, настроенный на соседнюю дверь. Раздается щелчок замка. Радостный лай собак…

Она собирается.

Внутри все тут же закипает, поднимается горячая волна.

Соня сейчас уйдет. Сядет в такси (или Раш за ней заедет?), поедет в этот чертов бар, будет пить вино, хорошо проводить время… А потом? Марк повезет ее к себе?

Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Нет. Не бывать этому.

– Ваня, ты будешь чай? – голос мамы доносится словно сквозь вату.

– Нет.

– Ну съешь хоть пирожок…

За стеной хлопает дверь.

В мозгу что-то перемыкает. Логика, здравый смысл, выдержка – все это летит к чертям собачьим. Остается только голая, звериная ревность и паника.

Я резко разворачиваюсь и, чуть не сбив стул, рву когти в прихожую.

– Ваня? Ты куда? – несется мне в спину испуганный возглас матери.

– Мусор вынести! – рявкаю я первое, что приходит в голову, объяснять матери, что со мной сейчас творится, нет времени.

– Обувь хоть надень! Куда ж ты босиком?

Хватаю ключи, распахиваю дверь и вылетаю на лестничную площадку.

Как раз вовремя.

Соня стоит у лифта. Спиной ко мне.

На ней джинсы – те самые, которые обтягивают ее задницу так, что грех не посмотреть, короткая кожаная куртка и ботинки на грубой подошве. Волосы распущены, лежат на плечах мягкими завитками.

Рядом с ней переминаются с лапы на лапу Мася и Дик.

Услышав грохот, она оборачивается. Видит меня – в домашних штанах, футболке, босиком и с перекошенным лицом – и ее глаза расширяются.

– Ты… – выдыхает она. – Ты чего выскочил?

Я делаю три широких шага, сокращая дистанцию. Собаки, почуяв мое настроение, напрягаются, но не лают, только тихо ворчат.

– Никуда ты не пойдешь, – заявляю я безапелляционно. Голос хриплый, чужой.

Соня моргает. Потом ее брови ползут вверх, а на лице появляется выражение крайнего недоумения, смешанного с раздражением.

– Чего?

– Я сказал: ты никуда не пойдешь!

– Соколов, ты головой ударился, что ли? Или пьяный? – она нажимает кнопку вызова лифта еще раз, демонстративно отворачиваясь. – Иди проспись. Или прими успокоительное.

– Я не пьян, – рычу я, хватая ее за локоть и разворачивая к себе.

Девчонка легкая, податливая, но в глазах – зеленый огонь.

– Руки убрал! – шипит словно гадюка. – Ты что себе позволяешь?

– Я не позволю тебе совершить ошибку.

– Какую ошибку? Выйти из дома? Иван, ты больной? Отпусти, мне идти надо!

– К нему? – выплевываю я. – К Рашу? Не пущу.

– Да с какой стати?! Ты мне кто? Папа? Брат? Муж?

– Сосед, – бурчу я, понимая, как глупо это звучит, но остановиться уже не могу. Тормоза отказали. – Сосед, которому не все равно. Марк тебе не пара. Он тебе мозги запудрит и бросит. А ты потом реветь будешь.

– А тебе-то что? – кричит она, пытаясь вырвать руку. – Буду реветь – мои проблемы! Тебя это вообще не касается! Отпусти!

Ее слова бьют наотмашь. Потому что правда. Меня это, блять, не должно волновать! Но почему-то волнует! Еще и веду себя как собака на сене. Но отпускать ее к Марку я не намерен. Просто физически не могу представить, что он будет ее касаться.

– Я передумал, – говорю я глухо, глядя в ее разъяренные глаза.

– Что ты передумал?

– Все передумал. Ты никуда не поедешь.

– Пойду! – она толкает меня в грудь свободной рукой. – Пусти, психопат! Лифт приехал…

Двери лифта действительно начинают разъезжаться.

И тогда я делаю единственное, что приходит в мою воспаленную голову, чтобы заткнуть этот поток возмущения и удержать ее на месте. Я дергаю девчонку на себя, впечатывая в свое тело, и накрываю ее губы своими. Жестко, требовательно, с привкусом отчаяния и злости.

Соня замирает, окаменев в моих руках. Ее губы мягкие, теплые, со вкусом какой-то вишневой помады. Я сминаю их, углубляя поцелуй, пытаясь передать все то, что не могу сказать словами: что ревную ее до ужаса, что я идиот, что она сводит меня с ума.

Мои руки скользят по ее спине, зарываются в волосы, прижимая ее голову ближе. Я чувствую, как колотится ее сердце – быстро-быстро, как у птички.

На секунду мне кажется, что Соня отвечает. Ее пальцы сжимают мою футболку, губы приоткрываются, пуская меня глубже. В голове взрывается фейерверк. Мир сужается до запаха ее духов, вкуса губ и тепла ее тела.

А потом… Соня резко отталкивает меня. И звонкая, хлесткая пощечина обжигает мою щеку.

Голова дергается в сторону. Щека горит огнем.

Я отшатываюсь, тяжело дыша, и смотрю на Соню.

Она стоит, прижав ладонь к своим губам. Глаза огромные, в них – шок и… обида? Грудь ходит ходуном.

– Ты… – выдыхает она дрожащим голосом. – Ты совсем охренел, Соколов?

– Соня, я…

– Заткнись! – кричит она. Слезы блестят на ресницах. – Просто заткнись! Не смей меня трогать! Никогда!

Она делает шаг назад, подхватывая поводки, которые выронила. Собаки, до этого ошалело наблюдавшие за сценой, начинают скулить.

– Ты думаешь, можешь сначала грязью полить, – продолжает она, и голос ее срывается, – а потом хватать и целовать, когда тебе вздумается? И да, к твоему сведению, не собиралась я ни на какое свидание! – выпаливает она.

Я застываю.

– Что?

– Что слышал! – девчонка сердито вытирает губы тыльной стороной ладони. – Позвонила и сказала, что не пойду. Потому что настроения нет! Потому что один козел… – она тычет пальцем мне в грудь, – …испортил его своим хамством!

– То есть… ты не в бар? – спрашиваю, чувствуя себя полным кретином.

– Нет! Я с собаками гулять иду! – шмыгает носом, гордо вскидывает подбородок и смотрит на меня с таким презрением, что мне хочется провалиться сквозь бетонные перекрытия прямо в подвал к крысам. – И еще, Соколов, – добавляет она ледяным тоном, щелкает кнопку лифта и заходит внутрь, утягивая за собой собак. – Я не эта… которая и там, и тут. Не надо меня по себе судить. Если ты привык, что женщины бегают от одного к другому, то это твои травмы, а не мои проблемы.

Двери лифта начинают закрываться. Я вижу ее лицо – раскрасневшееся, злое и… красивое до боли.

– Соня, постой! – делаю шаг вперед, но уже поздно.

Створки смыкаются.

Лифт гудит и едет вниз.

Я остаюсь один на пустой лестничной клетке. С горящей от пощечины щекой и привкусом вишни на губах.

Молодец, Сокол. Просто браво! Ты опять все испортил!