Спецназ ищет няню. Срочно!

Глава 5. Иван

Грохот вырывает меня из остатков сна. Резкий, настойчивый, будто дверь пытаются вынести вместе с косяком. Я недовольно морщусь и перекатываюсь на другой бок, натягивая одеяло до самого носа.

Суббота.

Семь утра.

Один из тех дней, когда можно выспаться.

Так, какого черта?

Стук повторяется, еще громче и отчаяннее. Поля что-то бормочет во сне из своей комнаты, но, к счастью, не просыпается.

– Да иду я, иду! – рычу в подушку, понимая, что просто так от меня не отстанут.

Сбрасываю с себя одеяло и натягиваю первые попавшиеся под руку спортивные штаны и футболку. Босиком шлепаю по холодному ламинату в коридор, по пути потирая слипающиеся глаза. Наверняка опять кто-то из соседей. То им соль нужна, то интернет проверить.

– Кого там принесло? – ворчу, поворачивая щеколду и распахивая дверь.

На пороге стоит Соня. Мокрая, босая, растрепанная. В одной длинной футболке, которая насквозь промокла и теперь облепляет ее миниатюрную фигурку, не оставляя простора для воображения. С волос ручьями стекает вода, глаза огромные, зеленые, полные паники и слез.

– Помоги мне, пожалуйста! – выпаливает она, дрожа всем телом. – У меня потоп!

Не успеваю я ничего сообразить или сказать, как она хватает меня за руку и тащит за собой через площадку. Ее ладонь ледяная. Дверь в ее квартиру распахнута настежь, и оттуда доносится шум льющейся воды и отчаянный лай двух ее псов.

Залетаю следом за ней, сразу же вляпываюсь босыми ногами в ледяную воду и замираю. Тут не просто лужа, тут реально бассейн. Воды уже по щиколотку. В коридоре плавают какие-то тапки, собачьи игрушки и коврик, который теперь похож на мокрую тряпку. Собаки носятся, разбрызгивая воду еще сильнее, и заливаются лаем, то ли от страха, то ли от восторга.

– Твою ж мать, – вырывается у меня. – Что у тебя тут происходит?

– Кран сорвало! На кухне! – всхлипывает она, показывая рукой вглубь квартиры.

Девчонка выглядит так жалко и беспомощно, что злость, которая начала было закипать во мне, мгновенно испаряется. Остается только глухое раздражение на ситуацию и на эту ходячую катастрофу, судьбой посланную мне в соседки.

Я пробираюсь на кухню. Здесь вообще полный пиздец! Из-под раковины бьет настоящий фонтан, заливая гарнитур, стены, пол и меня заодно.

– Где перекрывать? – рявкаю, оборачиваясь.

– В туалете! За унитазом! Там… красный такой! Я крутила, честно! Он не двигается!

Не раздумывая, несусь туда, едва не навернувшись на повороте. Пол скользкий, как каток. Залетаю в кабинку. Места мало, приходится втискиваться в узкое пространство.

Соня шлепает по воде следом. Тормозит в дверях и смотрит на меня с надеждой.

Трубы здесь, похоже, ровесницы революции. Ржавые, покрытые десятью слоями краски. И тот самый красный вентиль выглядит так, будто его приварили намертво еще при Хрущеве.

– Посвети! – командую.

Девчонка тут же оказывается рядом, дрожащими руками тыкая экраном телефона в темноту технического люка.

Я хватаюсь за вентиль. Он впивается в ладонь шершавым металлом. Пробую повернуть. Ни черта. Действительно закис наглухо.

– Да что за… – рычу сквозь зубы, налегая всем весом.

– Ваня, пожалуйста… – скулит она над ухом. – У меня денег на ремонт соседям нет…

– Не ной, – цежу сквозь зубы. – Свети нормально.

Мышцы на руках напрягаются до предела. Кожа на ладонях горит. Вентиль не поддается. Проклятье!

– Не получается? – пищит Соня у меня за спиной.

– Он заржавел намертво, – выдыхаю, делая еще одну попытку. – Давно его меняла?

– Никогда, – шепчет виновато. – Это еще бабушкин…

– Ясно.

Делаю глубокий вдох, упираюсь ногами в скользкий кафель. Собираю все силы. Еще один рывок, сопровождаемый сдавленным рыком. Раздается скрежет. Вентиль скрипит. Противно, жалобно, но поддается. Сначала на миллиметр. Потом еще. И еще.

– Идет! – выдыхает Соня, прижимаясь плечом к моему предплечью. От нее пахнет сыростью и каким-то цветочным шампунем.

Я делаю последний рывок, проворачивая ржавую железяку до упора.

Шум воды на кухне мгновенно стихает. Остается только звук капающих остатков и тяжелое дыхание – мое и чудачки.

– Все, – выдыхаю, разжимая пальцы. Ладонь горит, на коже остался ржавый след.

– О боже… Спасибо! – девчонка буквально повисает у меня на руке, и я чувствую, как ее мокрая футболка холодит мою кожу. – Ты меня спас! Реально спас!

Я аккуратно отцепляю ее от себя и разворачиваюсь. В тесном туалете мы стоим слишком близко. Я сверху вниз смотрю на ее макушку, с которой капает вода ей же на нос.

– Рано радуешься. Воду мы перекрыли, а вот озеро в квартире никуда не делось.

Она испуганно округляет глаза и выглядывает в коридор.

– Черт… Пол вздуется!

– Вздуется, если мы сейчас же это не уберем. Тряпки есть? Ведра?

– Есть! Сейчас!

Соня срывается с места, поскальзывается, взмахивает руками. Я успеваю перехватить ее за талию за секунду до того, как она шлепнется задницей в воду.

Она легкая. Преступно легкая. Мои пальцы впиваются в ее бок сквозь мокрую ткань. На секунду мы замираем. Мелкая смотрит на меня снизу вверх, вцепившись в мои плечи. Дышит загнанно, грудь ходит ходуном, прижимаясь к моему торсу.

– Аккуратнее, – голос звучит хрипло. Я резко ставлю ее на ноги и отступаю. – Не хватало еще, чтобы ты голову разбила. Посещение травмпункта в этом утро точно в мои планы не входило. И давай тащи тряпки. Живо.

Следующие сорок минут превращаются в адский марафон. Я, скинув промокшую футболку, ползаю на карачках по всей квартире, собирая воду. Соня кидает мне старые полотенца, какие-то простыни. Я выжимаю их в ведро, она бегает выливать в унитаз. Мы молчим. Действуем слаженно, но в угрюмой тишине. Говорить, в общем-то, не о чем. Я злюсь на ее безалаберность, она, очевидно, чувствует себя виноватой и подавленной.

Периодически бросаю на нее взгляды. Мокрая футболка безжалостно подчеркивает все изгибы ее стройного тела. Голые длинные ноги. Упругая попка. Соски затвердели от холода и отчетливо проступают сквозь тонкую ткань. Каждый раз, когда она наклоняется, выжимая тряпку, вырез футболки сползает, открывая вид на ложбинку между грудей.

Соня ничего не замечает.

А меня ведет.

Я стараюсь не смотреть. Честно. Но взгляд то и дело соскальзывает. Приходится с силой сжимать кулаки, чтобы отогнать непрошеные мысли.

Сосредоточься, Соколов. Ты тут не для этого. Надо заканчивать этот бардак и валить спать. В садик только через двое суток, и я планирую провести их в горизонтальном положении.

– Страховка на квартиру есть? – спрашиваю, просто чтобы нарушить неловкое молчание.

– Какая страховка? – удивленно хлопает она ресницами. – Я даже не знала, что так можно…

Ну конечно. Мысленно закатываю глаза. Эта девчонка живет в каком-то своем мире, где единороги какают радугой.

– Соседей снизу не затопила, надеюсь? – продолжаю допрос.

– Не знаю… – она испуганно прикусывает губу. – Думаешь, стоит сходить проверить?

– Позже, – отрезаю я. – Сначала тут разберемся. Если бы у них с потолка лило, уже прибежали бы с криками.

– Тоже верно.

– Ладно, хватит рассиживаться, – мой голос звучит грубее, чем я планировал. – Сильнее выжимай! – командую, видя, как она жалко мнет в руках тяжелое махровое полотенце. С нее самой воды течет больше, чем с этой тряпки.

– Я стараюсь! – огрызается Соня, откидывая мокрую прядь с лица. – Не у всех бицепсы размером с мою голову!

– Меньше болтай, больше работай.

Я забираю у нее мокрую тряпку, скручиваю ее в жгут одним движением. Вода хлещет в ведро. Соня смотрит на мои руки и, кажется, залипает.

– Чего замерла? – спрашиваю, не поднимая головы.

– Ничего. Просто… ты сильный.

– А ты мокрая и замерзшая. Иди переоденься, пока пневмонию не схватила. Я добью здесь.

– Нет, я помогу! Это же моя квартира. И мой косяк.

Упрямая. Губы уже синие, кожа покрылась мурашками, дрожит как осиновый лист, но тряпку из рук не выпускает.

– Ты сейчас в обморок упадешь, а мне тебя потом откачивать. Иди переоденься. Это приказ.

Девчонка хочет возразить, открывает рот, но натыкается на мой тяжелый взгляд. Фыркает, подскакивает на ноги, задевая ведро. Брызги летят мне в лицо, зараза!

Чудачка топает в спальню. Я остаюсь один в коридоре. Вытираю лицо предплечьем. Оглядываюсь. Вроде основную массу воды собрали. Осталась только влага на стыках.

В квартире стоит тишина. Странная такая. Глухая.

Чего-то не хватает.

Я замираю, прислушиваясь.

Лай.

Не хватает этого чертового лая!

– Соня! – кричу в сторону спальни.

– Что? – Она выходит, натягивая на ходу сухую толстовку. – Я быстро, видишь?

– Где собаки?

Она застывает, держась за край толстовки. Медленно опускает руки. Оглядывается по сторонам. Заглядывает на кухню. В комнату.

– Они… они здесь были. Бегали. Мешались под ногами, пока мы…

Ее глаза расширяются. Она переводит взгляд на входную дверь.

Та приоткрыта.

Щель сантиметров в десять. Я, когда влетал сюда, не захлопнул ее до конца. А замок у нее раздолбанный, как и вся сантехника в этом доме. В суматохе, пока мы воевали с потопом, никто из нас не обратил на это внимания.

– Твою мать… – шепчет Соня, бледнея. – Мася! Дик!

Она срывается с места, вылетает на лестничную площадку.

– Дик! Мася! Ко мне!

Тишина. Пустой лестничный пролет. Никого.

Я выхожу следом, вытирая руки о штаны. Сердце делает неприятный кульбит. Огромные собаки. Без намордников. В подъезде, где живут дети и старики. Если они сейчас кого-то цапнут…

– Они убежали… – голос Сони срывается на визг. – Ваня, они убежали! Если они вышли на улицу… Дик может испугаться машин…

– Спокойно, – я хватаю ее за плечо, встряхивая. И сам замираю…

Медленно поворачиваю голову, смотрю на свою дверь. Она тоже приоткрыта. Совсем чуть-чуть.

Холодок пробегает по спине. Не от сквозняка. От ужаса.

– Поля… – выдыхаю я.

Дочь. Она осталась одна. Я выскочил, даже не подумав закрыть замок, потому что думал – это на секунду.

Мы с Соней переглядываемся. В ее глазах я вижу отражение своего собственного страха.

Не сговариваясь, мы ломимся в мою квартиру. Я дергаю дверь, она с грохотом ударяется о стену.

– Полина! – кричу, сердце ухает где-то в районе пяток.

Влетаю в прихожую. Пусто. Тихо.

И вдруг со стороны кухни доносится странный звук. Чавканье? Стук металла о металл?

Я делаю два огромных шага, преодолевая коридор, и застываю в дверном проеме кухни. Сзади в меня врезается Соня, хватаясь за мою поясницу.

Картина, которая открывается перед нами, достойна того, чтобы ее напечатали на обложке журнала «Родительский провал года». Или «Юный дрессировщик».

Моя кухня разгромлена. Не в смысле, что все сломано, а в смысле – повсюду следы преступления.

На кухонном гарнитуре рядом с плитой, прямо попой на столешнице, сидит моя трехлетняя дочь. Она забралась туда, где ей категорически запрещено быть.

В одной руке у нее половник. В другой – крышка от сковороды, которую она держит как щит.

А внизу, у шкафов, сидят эти два чудовища.

Огромный стафф и лохматая лайка. Сидят смирно, как в цирке, задрав морды вверх и виляя хвостами с такой амплитудой, что, кажется, сейчас взлетят.

– Ешьте, собаськи, куфайте! – звонко командует моя дочь.

Моя маленькая принцесса этим самым половником, с которого капает подлива, кормит их по очереди. Зачерпывает прямо из сковородки с тушеным мясом кусок говядины и шлепает его на пол.

– Шмяк! – еда приземляется на плитку.

– Мася, ам! – командует она, и стафф аккуратно слизывает мясо. Поля снова ныряет половником в сковородку и проделывает тот же трюк. – Тепевь Дик, ам!

Лайка послушно принимает свою порцию.

– Полина! – рявкаю я так, что собаки поджимают уши и приседают.

Дочь вздрагивает, роняет половник. Он с грохотом летит на пол, разбрызгивая во все стороны жирную подливу. Поля поворачивается к нам. Ее лицо, руки и пижама с единорогами перемазаны соусом. Но сама она сияет, как начищенный самовар.

– Папа, Няня, смотлите! – радостно вопит она, игнорируя мой тон. – Собатьки в гости пвишли! Они говодные были! Я их ковмю!

Я смотрю на это немое кино: на свою дочь на кухонном гарнитуре, на двух здоровенных псов, жрущих мою еду, на ошарашенную Соню рядом. И чувствую, как у меня начинает дергаться глаз.

Твою ж мать.