Спецназ ищет няню. Срочно!

Глава 25

Четыре дня спустя после грандиозного празднования четырехлетия Полины моя жизнь окончательно входит в спокойную, почти семейную колею.

Я возвращаюсь с работы вечером, открываю дверь своей квартиры и с непривычки вздыхаю. Тихо. Слишком тихо. Буквально на днях мы с Алевтиной Петровной нашли Дику потрясающих хозяев – взрослую пару, живущую за городом в частном доме. Они приезжали знакомиться несколько раз, и суровый пес растаял перед ними, как пломбир на солнце. Масю забрали еще раньше. Так что теперь из моего зоопарка в квартире остались только Клепа и крошечный голубоглазый Беляш.

Клепа радостно выкатывается мне навстречу, виляя хвостом так, что у него трясется вся задняя часть. Следом, смешно перебирая лапками, выбегает Беляш и требовательно мяукает.

– Привет, банда, – улыбаюсь я, опускаясь на корточки и почесывая обоих. – Скучали? Сейчас будем ужинать, а потом пойдем в гости.

Я быстро переодеваюсь в домашние штаны и уютную приталенную футболку, кормлю своих пушистых хулиганов и беру телефон. От Вани с самого обеда ни одного сообщения. Странно. Обычно он хоть смайлик, но пришлет или спросит, что купить на ужин. А тут – тишина.

Беру Клепу на поводок, подхватываю Беляша, который уже привык путешествовать у меня на руках, и выхожу на лестничную клетку.

Жму на кнопку звонка соседней двери. Тишина. Жму еще раз, подольше.

За дверью слышатся шаркающие, тяжелые шаги. Замок щелкает, и дверь медленно открывается.

Я поднимаю глаза и тут же замираю, забыв, как дышать.

На пороге стоит Иван. Обычно собранный, с прямой спиной и пронзительным взглядом, сейчас он больше похож на собственную бледную тень. Волосы растрепаны, под глазами залегли такие темные круги, что кажется, будто он не спал неделю. Глаза красные, мутные, а сам он тяжело опирается плечом о дверной косяк. На нем только домашние спортивные штаны и футболка, а по рукам гуляют мурашки.

– Вань? – я хмурю брови, делая шаг вперед. – Ты чего? Что случилось?

– Привет, чудачка, – его голос звучит так сипло, словно он наждачку глотал на завтрак, обед и ужин. – Ничего не случилось. Нормально все. Просто голова болит.

– Нормально? – я скептически оглядываю его. – Ты выглядишь так, будто тебя катком переехали, а потом еще пару раз для верности. Ты вообще в зеркало себя видел?

– Видел, – отмахивается он, отступая в коридор и пропуская меня внутрь. – Красавец-мужчина в самом расцвете сил. Проходи.

Я отпускаю Клепу и Беляша. Щенок тут же несется в сторону детской, а котенок деловито шагает на кухню. Я закрываю дверь и подхожу к Ване вплотную. От него так и пышет жаром.

– Какой красавец, ты же горячий, как печка! – я бесцеремонно прикладываю ладонь к его лбу и тут же отдергиваю. – Соколов! Да у тебя температура под сорок!

– Тридцать восемь и девять, – педантично поправляет он, морщась и потирая виски. – Ерунда. Простыл где-то. Выпью таблетку, посплю, и завтра буду как огурчик.

Мужчины. Какие же они все-таки невыносимые, когда болеют. Будет стоять, шататься, сгорать от лихорадки, но ни за что не признает, что ему плохо.

– Иди в кровать, огурчик маринованный, – командую я, подталкивая его в сторону спальни. – Я сейчас градусник принесу и чайник поставлю. Поля где?

– В своей комнате. Мультики смотрит. Тоже что-то капризничает.

Это заставляет меня напрячься. Я быстро отправляю Ваню в спальню, накрываю его одеялом. Он даже не сопротивляется, что уже говорит о крайней степени паршивости его состояния. А сама иду в детскую.

Полина сидит на кровати, скрестив ноги, и увлеченно чешет живот. Рядом с ней скачет Клепа, пытаясь лизнуть ее в щеку, но девочка отмахивается от него.

– А что это мы так активно чешем? Блошек ловим? – Я подхожу ближе и присаживаюсь на край кровати.

– Неть у меня блосек! – возмущается Поля. – Пвосто пузико чесется. И спинка чесется. И воть тут, – она тычет пальчиком куда-то за ухо. – Комавы покусави!

Какие комары в начале апреля в Питере?

Мое сердце нервно ударяется о ребра. Я мягко убираю ее ручки и задираю край футболки.

На светлой детской коже отчетливо

виднеются мелкие красные пятнышки. Некоторые из них уже превратились в маленькие водянистые пузырьки. Я осматриваю ее спину, потом шею. То же самое. Красные точки, подозрительно знакомые до боли.

В голове тут же всплывает сообщение в родительском чате, которое Ваня показывал мне недели полторы назад. В группе Полины ввели карантин.

– Так, принцесса, – я стараюсь говорить максимально спокойно, хотя внутри уже выстраиваю план действий. – А ну-ка, открой ротик. Скажи «а-а-а».

– А-а-а-а! – послушно тянет Поля.

На небе и на языке тоже пара пятнышек. Сомнений нет.

– Понятно, – выдыхаю я, опуская ее футболку. – Это не комары, Полечка. Это ветрянка. Поздравляю, ты теперь леопард.

– Леопавд? – Ее синие глазищи округляются от восторга. – Здояво! А у меня будет хвост?

– Хвост вряд ли, а вот пятнышек станет еще больше. Главное – не чесать, договорились? Иначе леопард останется в крапинку навсегда. Я сейчас приду.

Я пулей вылетаю из детской и несусь в спальню Ивана. Он лежит с закрытыми глазами, тяжело дыша.

– Вань, – я подхожу к кровати и стягиваю с него край одеяла.

– Сонь, дай поспать, – хрипит он, не открывая глаз. – Меня морозит.

– Прости, дорогой, но спать мы будем потом. Сними футболку.

Он приоткрывает один глаз и смотрит на меня с непониманием.

– Ты уверена, что сейчас подходящее время для секса? Я, конечно, польщен, но боюсь, не потяну…

– Очень смешно, Петросян недоделанный. Снимай, кому говорю!

Ваня со стоном садится на кровати и стягивает с себя влажную от пота футболку. Я включаю ночник на прикроватной тумбочке и наклоняюсь ближе.

На его широкой груди, на плечах и даже на животе красуются такие же красные пятна, как у Поли. Только у него они крупнее и их гораздо больше.

– Зашибись, – бормочу я, отступая на шаг.

– Что там? – Иван пытается скосить глаза на свою грудь. – Аллергия?

– Хуже. Соколов, ты в детстве ветрянкой болел?

Мужчина зависает на несколько секунд, его мозг, явно плавящийся от высокой температуры, медленно обрабатывает информацию.

– Ветрянкой? Нет. Мать говорила, я умудрился проскочить. А что?

– А то, что теперь ты не проскочил. У Поли ветрянка, инкубационный период как раз прошел после начала карантина в группе. И ты заразился от нее. У тебя вся грудь в красных пятнах.

Иван смотрит на свой живот, потом переводит взгляд на меня. В его глазах читается абсолютное, глубочайшее мужское отчаяние.

– Ветрянка? В тридцать пять лет? Ты издеваешься?

– Я бы с радостью, но медицинские факты налицо. Я пойду, позвоню врачу. А ты лежи и не вставай! – Грожу ему пальцем, когда он пытается встать. – Взрослые переносят ветрянку гораздо тяжелее детей. Твои почти тридцать девять градусов тому прямое доказательство.

Я выхожу на кухню, достаю телефон и вызываю платного врача на дом. Бесплатного сейчас уже не дождешься, а тянуть до завтра с такой температурой у Ивана я не собираюсь.

Следующий час проходит в суете. Я завариваю ромашковый чай, достаю из аптечки жаропонижающее, правда, детское, но хоть такое, и заставляю Ваню его выпить. Он сопротивляется, как большой упрямый баран.

– Я не буду пить эти сладкие сиропы, Сонь. Я нормальный мужик, мой организм сам справится!

– Твой организм сейчас сварится заживо, – рявкаю я, поднося ложку с сиропом к его губам. – Открывай рот, Соколов, или я залью это тебе в нос!

Он недовольно фыркает, но рот открывает. Глотает, морщится.

– Гадость клубничная.

– Зато эффективная.

Врач приезжает через полтора часа. Уставший мужчина в очках внимательно осматривает Полю, которая с удовольствием демонстрирует ему свои «леопардовые» пятна, а затем идет к Ивану.

Диагноз подтверждается.

– У девочки легкая форма, – говорит врач, выписывая рецепты на бланке. – Детский организм с вирусом справляется быстро. Давать антигистаминные, чтобы не чесалась, обильное питье. Мазать высыпания лосьоном. А вот с папой сложнее. У взрослых ветрянка протекает тяжело. Температуру сбивать, постельный режим строгий, противовирусные препараты по схеме. И главное – не расчесывать! Иначе останутся шрамы. Вы, девушка, болели?

– Да, в пять лет, – киваю я.

– Хорошо. Значит, вы у нас теперь главная медсестра. Готовьтесь, ближайшие дней пять будут веселыми.

Я провожаю врача, расплачиваюсь и закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной и выдыхаю. Ну что ж, Лялина. Испытание на прочность начинается.

Следующие три дня сливаются для меня в один бесконечный день сурка.

Моя квартира пустует, я перебралась к Соколовым со всеми своими пожитками, Клепой и Беляшом. На работу я не хожу – взяла отгулы за свой счет. Алевтина Петровна, узнав о нашей беде, только рассмеялась в трубку и велела «лечить своих».

Утро начинается с того, что я мажу Полю охлаждающим лосьоном. Девочка переносит болезнь на удивление легко. Температуры у нее нет, только пупырышки чешутся. Она носится по квартире, играет с Клепой, тискает Беляша и вообще считает, что ветрянка – это такой веселый праздник, когда не надо ходить в садик.

А вот с Иваном все намного хуже.

Его лихорадит. Температура скачет от тридцати семи до тридцати девяти. Он лежит в кровати, укутавшись в одеяло, покрытый красными пятнами, которые зудят так, что он готов лезть на стену.

Я захожу в спальню с подносом, на котором стоит тарелка с куриным супом и стакан морса. Ваня лежит на спине, закинув руку на лоб.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, ставя поднос на тумбочку.

– Как кусок отбитого мяса, который забыли пожарить и оставили гнить на солнце, – сипит он, открывая глаза. – Сонь, я чешусь. Везде. Даже там, где приличным людям чесаться не положено.

– Терпи, – я сажусь на край кровати и беру ватный диск, обильно смоченный лосьоном. – Давай, поворачивайся. Буду тебя спасать.

Он нехотя поворачивается на бок. Я начинаю аккуратно промакивать красные зудящие пятна на его спине. Кожа у него горячая.

– Никогда не чувствовал себя таким беспомощным, – глухо произносит Ваня, утыкаясь лицом в подушку. – Валяюсь тут, как бревно. А ты вокруг меня скачешь. И с Полей, и с животными, и со мной.

– Ой, только не надо мне тут разводить драму, – хмыкаю я, переходя на его плечи. – Можно подумать, ты специально заразился, чтобы меня помучить. Это жизнь, Вань. Люди болеют. И нормально, когда близкие о них заботятся.

– Близкие, – повторяет он тихо, словно пробуя это слово на вкус. – Значит, мы близкие?

Я замираю на секунду. Диск с лосьоном зависает над его лопаткой. Мое сердце предательски ускоряет ритм.

– Ну… Я же мажу тебе задницу лосьоном, пока ты стонешь, как раненый бегемот. Если это не близость, то я даже не знаю, что это.

Иван тихо смеется, но смех переходит в сухой кашель.

– Спасибо тебе, чудачка. Я бы без тебя тут сдох.

– Не сдох бы, но чесался бы точно. Давай, поворачивайся обратно, ешь суп. Тебе нужны силы.

Я кормлю Ваню почти с ложечки, потому что у него даже руки трясутся от слабости. Смотреть на то, как этот огромный, сильный мужчина сейчас полностью зависит от меня, странно и… очень трогательно. В нем нет той ледяной стены, нет привычного контроля. Есть только Ваня, которому нужна помощь. И я готова дать ему эту помощь в двойном объеме.

На четвертый день температура у Ивана наконец-то падает. Он все еще слабый, пятен меньше не стало, но взгляд проясняется, и к нему возвращается его фирменная саркастичность.

Мы сидим в гостиной. Ваня полулежит на диване и смотрит телевизор. Поля рисует за журнальным столиком, а я глажу уснувшего у меня на коленях Беляша.

Вдруг телефон Ивана, лежащий на столе, начинает вибрировать. На экране высвечивается видеовызов. «Мама».

– О, бабуська звонит! – Поля бросает фломастеры и первой хватает телефон. Она с ловкостью нажимает зеленую кнопку и выставляет экран перед своим лицом. – Пвиветь, бабуля!

– Полечка! Внученька моя сладкая! – раздается из динамика громкий и радостный голос Нины Егоровны. – Как ты там, солнышко? Мы с дедушкой так соскучились!

– И я соскусилась! – радостно сообщает ребенок, тряся телефоном так, что у меня начинает кружиться голова. – А мы туть болеем!

Иван на диване издает приглушенный стон и закрывает лицо ладонью. Мы ведь не хотели говорить Нине Егоровне, чтобы она не переживала и не примчалась спасать сына.

– Болеете?! – голос мамы моментально меняет тональность с радостной на паническую. – Чем болеете? Что случилось? Ваня! Иван, где ты?!

Поля переводит камеру на отца. Ваня убирает руку от лица и вымученно улыбается в камеру.

– Привет, мам. Все нормально.

– Нормально?! – Нина Егоровна ахает, увидев его красные пятна на шее и лице. – Да ты весь в сыпи! Что это такое? Корь? Краснуха? Аллергия?! Василий, иди сюда скорее, наш сын весь пятнистый!

В кадре появляется голова отца Ивана. Он щурится, вглядываясь в экран.

– Да это ветрянка, Нин. Обычная ветрянка.

– Ветрянка?! – причитает мама. – У Вани?! Но он же не болел в детстве! Ох, господи, это же так опасно для взрослых! Ваня, ты вызывал врача? Какая температура? Так, мы с отцом сейчас же выезжаем!

– Мам, отставить панику! – строго говорит Ваня, но с красными пупырками на лице получается не очень убедительно. – Никуда не надо ехать так поздно. Я уже иду на поправку. Температуры нет. Врач был, лекарства пьем.

– Кто же за вами ухаживает? – сокрушается мама. – Вам же и готовить надо, и мазать эти высыпания… Хоть бы сказал, паразит!

Поля снова переводит камеру на себя, а затем на меня.

– А за нами Няня ухазивает! Она нам вавит суп и дает табветки! И мазет нас воть таким бевым квемом, стобы не чесавось!

Нина Егоровна видит меня в кадре. Я неловко машу рукой, стараясь выглядеть презентабельно, хотя на мне растянутая майка, а волосы собраны крабиком.

– Здравствуйте, Нина Егоровна.

Мама Ивана мгновенно меняется в лице. Паника уходит, уступая место какому-то невероятному умилению и облегчению.

– Сонечка! Девочка моя золотая! – ее голос дрожит от эмоций. – Какая же ты умница! Спасибо тебе огромное! Спасла моих бедолаг. Ваня, ты понимаешь, какое сокровище тебе досталось? Молись на нее!

Ваня косится на меня, и уголки его губ дергаются в улыбке.

– Молюсь, мам. Каждый день.

Я чувствую, как краснею, и едва сдерживаюсь, чтобы не спрятать лицо.

– Бабуля, – перебивает Поля, возвращая внимание к себе. – А мы тепель леопавды! У нас пятныски! Товко квем бевый, и его не видво.

– Леопарды, говоришь? – смеется Нина Егоровна. – Ой, Полечка, а в наше время никаких таких белых кремов не было. Мы все пупырки зеленкой мазали.

– Зевенкой? – Поля хмурит бровки. – А сто это?

– Это такая зеленая водичка, – вмешивается дедушка. – Мажешь ей пятнышко, и ходишь потом зеленый, как лягушонок. Или как крокодил. Очень смешно было!

У Поли глаза загораются таким опасным, исследовательским блеском, что я сразу понимаю – быть беде.

– Зеленый, как квокодив? – тянет она задумчиво.

– Да-да! – подтверждает мама. – Мы Ваню зеленкой мазали, когда он коленки сбивал. Ладно, родные мои, лечитесь. Сонечка, я тебе их доверяю. Целую всех!

Связь прерывается. Иван откидывает голову на спинку дивана и закрывает глаза.

– Ну вот, теперь она мне каждый час звонить будет, – бормочет он.

А Поля тем временем поднимается с пола и тихонько, на цыпочках, крадется в сторону ванной. Я провожаю ее взглядом, но не придаю этому особого значения. Мало ли зачем ребенку понадобилось в ванную.

Ваня, утомленный разговором, засыпает прямо на диване. Его дыхание становится ровным. Я сижу, листаю ленту в телефоне, стараясь не шуметь.

Проходит минут пятнадцать. Из ванной возвращается Полина. Она идет медленно, пряча руки за спиной. На ее лице блуждает совершенно шкодливая улыбка.

– Ты чего там делала, партизанка? – шепчу я, откладывая телефон.

Поля подходит ко мне вплотную и заговорщически шепчет:

– Няня, я насва зевенку! В аптеське!

Она вытягивает руки вперед. В ее маленьких пальчиках зажат стеклянный пузырек с изумрудной жидкостью. Крышечка уже откручена, а в другой руке Поля держит ватную палочку, кончик которой пропитан зеленкой. Пальцы ребенка тоже уже слегка позеленели.

– Ой-ей, – я тихо охаю и хочу забрать у нее пузырек, пока она не залила зеленым весь светлый ковер. – Полечка, давай сюда, это пачкается…

– Неть! – она уворачивается, делая шаг назад. – Бабуля сказава, надо мазать пупывки! Я хосю быть зеленым леопавдом! И папа пусть будет!

Я смотрю на спящего Ивана. Суровый майор, гроза преступности, лежит, раскинув руки, беззащитный в своем сне, и даже не подозревает о коварных планах дочери.

– Поль, папа нам не разрешит его мазать зеленкой, – пытаюсь я воззвать к ее логике. – У нас же есть лосьон.

– Лосьон скуфный! Он бевый. А зевенка квасивая! – Поля дует губы. – Няня, ну позавуста! Я хосю налисовать папе зеленое севдечко! На пупывке!

Я перевожу взгляд с умоляющих глаз Полины на пузырек с зеленкой, а потом на спящего Ивана.

Разум взрослого человека кричит: «Забери зеленку, уложи ребенка спать и не лезь к больному мужику!». Но моя внутренняя хулиганка, подстрекаемая детским энтузиазмом, шепчет: «А когда еще тебе выпадет шанс раскрасить самого Ивана Соколова?».

– Сердечко, говоришь? – я закусываю губу, сдерживая улыбку.

– Дя! – Поля радостно кивает. – На казьдой пупывке – севдечко! Стобы он знал, как сильно мы его любим!

Ну как можно отказать такой железной логике?

Я осторожно забираю у нее пузырек, чтобы она его не разлила.

– Ладно. Но только очень тихо, чтобы не разбудить. Иначе папа проснется и нас покусает, как настоящий крокодил.