Тамбовский волк

Глава 15

Первый из парней, шатаясь, поднялся с земли, кривясь от боли. Увидев, что остальные тоже приходят в себя, он ничего не сказал — просто подбежал к ближайшему, дернул его за руку и, оглянувшись на Макара, почти заорал:

— Быстро в машину! Быстрее!

Кто-то хромал, кто-то держался за лицо, но адреналин творил чудеса — через несколько секунд вся троица уже запрыгивала в заниженную "Калину", захлопывая двери. Машина рванула с места, с визгом шин унеслась по шоссе, петляя, как раненый зверь.

Осталась тишина.

Полина сидела на земле, тяжело дыша, прижимая руку к плечу. Только сейчас она осознала, как сильно ее схватили — боль начала прокладывать дорогу сквозь оцепенение. Она попыталась вдохнуть глубже, но горло сжалось, и накативший ужас вспыхнул новой волной. Всхлипнула. Потом еще раз. И не выдержала.

Макар подошел молча. В два быстрых шага. Сел на корточки перед ней. Его руки крепко, но осторожно обняли, притянули к себе.

— Всё, всё... — ни слова, только тихое дыхание.

Полина вжалась в него, как в крепость, как в единственное, что удерживало её от распада. И зарыдала. Горько, безудержно, как будто в эти минуты прорвался не только страх от нападения, но и всё накопленное за месяцы, годы — обиды, унижения, бессилие, одиночество. Слёзы текли по щекам, по шее, капали на футболку Макара. Она прятала лицо у него на груди, дрожала всем телом.

Макар не говорил ни слова. Он просто гладил её по голове, по спине — медленно, равномерно, так, как укачивают испуганного ребёнка. Он сидел с ней в обнимку на холодной земле у Ботанического сада и ждал, пока буря не пройдёт.

Постепенно судороги плача утихли. Полина всхлипывала всё реже, дыхание становилось ровнее, но по телу прошлась новая волна дрожи — не от эмоций, от холода. Казалось, промозглая осенняя ночь вдруг вспомнила о своём праве пронизывать до костей. Девушка прижалась к себе руками, пытаясь согреться, но это почти не помогло.

Не говоря ни слова, Макар скинул с себя толстовку и быстрым движением натянул её на плечи Полины. Она вздрогнула, но не сопротивлялась. Ткань оказалась тёплой, пропахшей знакомым одеколоном, и будто немного отрезвила. Толстовка была ей велика — рукава закрывали ладони, подол доставал до середины бедра. Она почти утонула в ней, но впервые за этот вечер почувствовала себя хоть немного в безопасности.

Макар остался в одной футболке, не обращая внимания на ветер, и, поднявшись с земли, протянул руку.

— Идти можешь?

Полина молча кивнула, поднялась, ощущая подгибающиеся ноги, но стояла. Они пошли медленно, шаг в шаг, не прикасаясь, не глядя друг на друга. Молчание между ними было густым, как туман. Но в нём не было враждебности — только напряжение, тревожная тишина после бури.

Девушка знала, что он мог бы сейчас сказать. Он предупреждал. Он знал. Он не раз говорил, что поздно вечером одной в городе — опасно. Но он не произнёс ни слова, и от этого было вдвойне странно и тяжело.

Полина вздохнула — вымученно, нервно. И наконец-то, через силу, едва слышно прошептала:

— Спасибо, что… спас… Я… я очень испугалась.

Макар, глядя вперёд, будто даже не услышал. Но ответил так же спокойно, сдержанно:

— Не за что.

И снова — тишина. Только их шаги по тротуару, и далёкий шум машин с Московского шоссе.

Они шли молча, и в этой тишине скрывалось больше, чем могли вместить слова. Ночная Самара мерцала огнями, но Полина не замечала ни витрин, ни неона, ни редких прохожих. Только шаги, только лёгкий хруст под ногами, только тепло чужой толстовки.

Добравшись до общежития, Макар первым открыл дверь, пропуская её внутрь. Пахло пылью, стиранными вещами и чьими-то духами из коридора. Поднялись на второй этаж, где всё было до боли знакомо. Всё здесь казалось чужим и одновременно родным.

Полина вставила ключ в замочную скважину, дрожащей рукой повернула и вошла в комнату. Сразу же скинула обувь, не раздеваясь, бросилась на кровать, прижав лицо к подушке. Глаза снова защипало — неприятно, как от дыма. Слёзы настойчиво просились наружу, раздражая, будто предательство собственного тела.

Макар молча прикрыл за собой дверь и щёлкнул чайник. Металлический корпус отозвался коротким стуком, зажужжал. Это простое, бытовое действие почему-то вызвало новый прилив отчаяния.

Полина резко села на кровати, смахивая слезы и чувствуя, как по коже пробегает липкое ощущение — будто грязь, как будто чужие руки всё ещё касаются её. Она почти с яростью сдёрнула с себя толстовку Макара, потом стянула и свой свитер. Осталась в чёрном спортивном топе, дыхание сбивалось, руки дрожали.

Она начала механически тереть плечи ладонями, будто пытаясь стереть невидимые следы. Плечи покраснели от этого трения, но облегчения не было.

И тут вдруг — Макар подошёл и без слов прижал её к себе. Его объятия были крепкими, но не навязчивыми. Он просто был рядом, как якорь.

— Успокойся, — прошептал он. — Я не дам тебя в обиду.

Полина вскинулась, задохнулась.

— Пусти! — голос дрогнул, и она поняла, что ещё чуть-чуть — и её снова накроет та же волна истерики, которая ломала изнутри.

Макар не отпустил сразу. Он только крепче обнял, но не давил, не тянул — просто был рядом, тёплый, реальный. И это, почему-то, было невыносимо.

Полина снова заплакала. Теперь без сдерживания, без попыток быть сильной. Слёзы текли по щекам, капали на колени, на руки, будто смывая накопившуюся боль.

— Я хочу это забыть… — выдохнула она. — Мне страшно… противно… больно…

Слова звучали с надрывом, будто вырванные из самой глубины души. Она уткнулась лицом в его плечо, горячие слёзы оставляли мокрые следы на его футболке. Макар молчал. Он чувствовал, как в груди сжимается нечто тяжелое, глухое, невыносимое. Словно сердце трескалось по шву.

— Что бы случилось… — прошептала Полина, срываясь на всхлип. — Если бы ты не пришёл…

Он закрыл глаза. Не потому что не знал ответа — он знал. Просто знал, что никакие слова сейчас не будут правильными. Всё, что он мог — быть рядом. Быть тем, кто пришёл.

Он чуть отстранился, посмотрел на неё. Лицо залито слезами, глаза покрасневшие, губы дрожат. Никакой силы — только боль. Макар осторожно, почти не касаясь, положил ладонь ей на шею. Её кожа была холодной, как стекло. И всё же она не отстранилась.

Он наклонился. Не торопливо, не решительно — осторожно, будто боялся, что она снова дрогнет, отступит, закроется. Его губы коснулись её губ — солоноватых от слёз, мягких, растерянных.

Полина застыла. Удивление ударило, как ток — и остановило дыхание. Но она не оттолкнула его. Только вцепилась пальцами в край своей постели, будто стараясь удержаться в этом миге. Истерика ушла, как прилив — оставив только слабость и тишину.

Макар медленно отстранился, но их лица всё ещё были слишком близко. Тепло его дыхания щекотало кожу. Глаза — совсем рядом, и в них не было ни насмешки, ни дерзости. Только та самая редкая искренность, которой он почти никогда не показывал.

— Давай выпьем чаю? — хрипло спросил он, почти шёпотом.

Полина кивнула, будто просыпаясь из дрожащего сна. Щёки вспыхнули жаром, будто на них разом легли два раскалённых пятна. Сердце забилось так громко, что ей показалось — оно слышно на весь этаж.

— Давай… — выдохнула она, еле слышно.

Макар мягко улыбнулся и отошёл к столу, занялся кружками — насыпал чай, налил кипяток, поставил рядом с сахарницей. Его спина, широкие плечи в футболке — вдруг стали ей почти родными.

Полина встала, быстро накинула свободную футболку — ту самую, что висела на спинке стула. Материя мягко легла на плечи, едва прикрывая бедра, и в то же время дарила какое-то странное ощущение защищённости. Она провела рукой по лицу, отгоняя остатки слёз и подступающую дрожь.

Но внутри уже было иначе. В животе, словно проснулись трепетные бабочки — они били крыльями, и это странное чувство быстро расползалось по всему телу. Будто жар прошёлся по коже, по груди, по щекам, а сердце всё билось, как бешеное — быстро, неровно, будто не справлялось с нахлынувшими эмоциями.

Полина подошла ближе, и Макар подал ей кружку. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Она чуть улыбнулась, принимая чай, и впервые за этот вечер почувствовала, как страх отступает. Не исчезает совсем — но больше не давит.