Тамбовский волк

Глава 65

Аудитория была огромной, с высокими потолками, шорохом тетрадей и монотонным голосом лектора, отражающимся от стен. Ряды студентов, вписанные в это пространство, напоминали волны, рассыпающиеся на берегу — одинаковые, уставшие, покорные. Полина сидела во втором ряду у стены, аккуратно выводя конспект тонкой строчкой, но мыслей в голове было удивительно мало. Только глухая тяжесть. Тревога без формы, причины и повода. Как затяжной грозовой фронт — еще не молния, но уже гнет.

— Он что, вбоковик пишет? — тихо ворчал Денис, отчаянно скребя ручкой по тетрадке. — Или я медленный, или он робот.

Полина слабо улыбнулась, но даже это движение губ далось с трудом. Сердце как будто занемело. Странное ощущение — быть здесь, и в то же время где-то далеко. Словно важное происходит не в этой аудитории, а где-то за ее пределами, и душа чувствует это первой.

И тут, будто подтверждая тревожное предчувствие, с оглушительным грохотом распахнулась дверь. На пороге, не обращая внимания на замершую аудиторию, стоял Череп — взъерошенный, вспотевший, в куртке нараспашку.

— Полина! — крикнул он, не дожидаясь тишины. — Макар уезжает!

Мир замер.

Полина не стала спрашивать, не стала медлить. Она встала с места, оставив раскрытую тетрадь, ручку и изумленного Дениса. Все взгляды устремились к ней, но ей было все равно — в такие моменты время перестает принадлежать другим.

Она выбежала в коридор, за ней вприпрыжку поспешил Череп.

— Он собрал вещи, ушел пешком до вокзала. Сказал, что так будет лучше для тебя. В Тамбов переводится… — выговаривал Череп на ходу, тяжело дыша. — Он не хочет мешать тебе, понял, что ты достойна большего...

Полина, едва дыша, уже набирала номер Макара. Пальцы дрожали. Тревога теперь была не бесформенной — она жгла, как огонь.

— Ну же... — прошептала она, прижимая телефон к уху.

Гудок.

Один.

Второй.

Третий.

Нет ответа.

Экран погас. А сердце сделало кульбит, болезненный, как укол под ребра. Всё тело наполнилось холодом.

Она остановилась в коридоре, пустом и гулком. Рядом — только окна, ветер за стеклом и её отражение: растерянное, бледное, почти незнакомое. Надо что-то делать. Надо...

Она знала: если сейчас останется на месте, они потеряются навсегда. А если побежит — пусть даже по глупости, по наитию — есть шанс. Маленький. Но шанс.

В университете все оставалось по-прежнему.

Лекция шла своим чередом, преподаватель методично диктовал материал, постукивая пальцами по кафедре, а студенты послушно сгибались над тетрадями, выводя строчки, словно кто-то нажал «повтор» на старой записи. Мир продолжал жить по расписанию — пары, перерывы, звонки, спешащие по коридорам фигуры.

А у Полины внутри было молчание. Словно кто-то выдрал звук из её груди. Она снова прижала телефон к уху, набрала его номер — в последний раз. Гудки были, но ответа так и не последовало.

Она не всхлипнула, не ахнула — просто сделала шаг. Один.

Потом другой.

Еще.

Через секунду она уже неслась по ступеням вниз, затем — по крыльцу, через двор, к выходу за территорию кампуса. Джинсы, толстовка, кеды — и ни грамма здравого смысла. Она не вернулась в общагу за курткой, не взяла ни шапку, ни деньги, ни проездной. Сердце вело её, а всё остальное перестало иметь значение.

Университет остался позади.

Какое там расписание, какая лекция — это всё теперь казалось далекой чужой жизнью, происходящей с кем-то другим.

На тротуаре вдоль Московского шоссе проносились машины. Полина выскочила на обочину и попыталась остановить такси — вскинула руку, выбежала почти на дорогу — но машины лишь сигналили, огибали её и скрывались вдали. Она махнула рукой — времени нет.

И снова побежала.

Мимо магазинов, ларьков, жилых домов. Дыхание срывалось, боль стучала в висках, сердце бешено колотилось. Бетонная стена — она запомнила этот путь еще с тех пор, как с Макаром шли мимо в начале осени. Бежала вдоль нее, пока не добежала до перекрестка, перешла его на бегу, даже не дождавшись зеленого — чудом никто не сбил.

Ее кеды стучали по асфальту, по плитке, по грязным лужам. Улица, двор, короткий переулок. Люди оборачивались, кто-то окликал, но Полина никого не слышала. Внутри была только мысль: догнать. Успеть. Остановить.

Толпа сгущалась постепенно, как предгрозовое небо. Сначала Полина успевала обходить прохожих — в узких городских проходах между машинами и палатками, вдоль облупленных заборов и клумб с грязным снегом. Но чем ближе она была к центру, к вокзалу, тем плотнее и неумолимее становилось движение людей. Все куда-то спешили — с рюкзаками, сумками, детскими колясками, зонтами и термосами, с пиццей в картонных коробках и наплечными чехлами для гитар. Мимо тянулись обрывки чужих разговоров, запах курицы-гриль, крик из лавки с фруктами, гул машин. Город жил своей жизнью, и никто — никто! — не замечал её, бегущей, задыхающейся, распахнутой как рана.

Сердце лупило по рёбрам, как кулак по барабану. Руки давно окоченели, воздух в лёгких резал горло. Она не зашла в общагу за курткой — некогда. Джинсовка на тонкой кофте теперь не спасала от ветра. Волосы выбились из резинки и хлестали по щекам. Она спотыкалась, один раз упала на колено, но поднялась, стиснула зубы, выдохнула сквозь слёзы — и снова бежала.

Слева проплыл бетонный забор. Она свернула у него, побежала вдоль, потом свернула направо — короткой, неровной тропинкой к перекрёстку. Автобусы, зеваки, шуршание шин. Она не останавливалась. Пронеслась мимо «Губернского рынка», где кто-то крикнул ей что-то вслед. Не разобрала. Не важно.

Ещё немного.

Площадь перед вокзалом будто специально была вымощена препятствиями — разнонаправленные люди, чемоданы на колёсах, дети с шариками, мамы с голосами, хриплыми от команд. Слева шёл парень с колонкой в руке, откуда гремел рэп. Полина влетела в пожилую женщину, та ахнула, но девушка только буркнула «извините» и проскользнула мимо, даже не оборачиваясь.

Бежать стало почти невозможно.

Плечи толкались. Сумки висели на пути. Кто-то ехал на электросамокате прямо по пешеходной полосе. Она пробиралась, как сквозь воду — медленно, тяжело, с каждым шагом теряя надежду.

Но вот — навес над входом, стеклянные двери вокзала. Над головой — табло, светящееся тепловатым светом. Она вскинула глаза, цепляясь взглядом за строчки:

Поезд №047 Самара — Тамбов. Платформа 3. 17:07. Отправление...

Слово «отправлен» будто ударило кулаком в живот. Она чуть не задохнулась.

Полина рванула вперёд. Метнулась через турникет, даже не поняв — сработал ли он, крикнул ли охранник. Она неслась по серой плитке, срываясь в бег по ступеням, через переход, потом вверх по лестнице. Люди сворачивали, возмущённо прижимались к стенкам.

— Простите… Простите, пожалуйста… — дрожащим голосом бормотала она.

И вот — выход на платформу.

Воздух сразу стал другим — прохладным, со вкусом железа, масла, и отдалённым запахом дыма. Она выбежала, поскользнулась на щебне, выставила руки, чудом не упала. Поднялась. Сделала шаг — другой…

И остановилась.

Поезд уходил.

Он уже был далеко. Последний вагон — серый, с чёрной полоской, надписью «ФПК» и неяркими огнями — медленно исчезал за изгибом путей. Где-то вдалеке звучал металлический скрежет — отъезжающее чудовище увозило с собой всё.

Макар уезжал.

Навсегда?

Сердце Полины вдруг сжалось, как от сильного холода. Она сделала шаг вперёд, ещё один, как будто всё ещё надеялась — вот, сейчас… он выйдет из вагона, заметит её, позовёт по имени. Но платформа пустела. Остались только случайные прохожие, шум вокзала, приглушённый гул двигателей, стук чемодана по плитке.

И ветер.

Сухой, осенний, беспощадный.

Полина стояла, не двигаясь. В глазах плыло. Грудь вздымалась в неровных вдохах. И что-то тихо рвалось внутри, как нитка — не одна, а много сразу, целый клубок узелков.

Макар уехал.

А она не успела.