Тихоня для босса. (не) фиктивная беременность

19. Дарья

Машина наконец трогается, и я устало откидываюсь на спинку сиденья. Жуткая правда и скандал с Зарецким окончательно оставляют меня без сил. На грудь словно бетонной плитой давит, а сердце трепыхается внутри еле-еле. Легкие не раскрываются в полную силу, и весь организм работает на последнем резерве. Даже не знаю, что хуже: подозревать у себя смертельную болезнь или точно знать, что стала разменной монетой в играх сильных мира сего. Потому что одной даме, получившей отставку, вздумалось вернуть утраченное.

И хоть я сразу подозревала, что сильно пожалею о своей афере с миллиардером, ТАКИХ последствий даже вообразить не могла. Он обещал, что возьмет только душу, никак не тело, а теперь я лишаюсь и того, и другого.

Осознать, что через каких-то девять месяцев стану мамой, никак не получается. Что мамой ребенка бессердечного Зарецкого — вообще без шансов. А что бабушка скажет? Ей же нельзя волноваться… Как воспитывать буду сына или дочку? Позволю Евсею стать воскресным папой и забирать малыша на выходные?..

Вопросы вяло крутятся в голове, словно кто-то лениво вращает барабан стиральной машины. Я чувствую, как неизбежно уплываю в сон и как катятся солено-горькие слезинки по моим щекам. Потом чьи-то руки нежно собирают их, но я уже в крепких объятиях Морфея…

Просыпаюсь от толчка. Что-то меняется, догадываюсь: мы приехали и стоим на месте. Но сон такой глубокий и вязкий, что вынырнуть из него никак не удается. Да и не хочется отчего-то, если честно. Меня осторожно подхватывают на руки и куда-то несут. Чувства уютной безопасности и безмятежности баюкают, уговаривают позволить себе насладиться ими. Понимаю, что что-то не так. Что нужно бы уже проснуться, выяснить, что происходит, и не могу. Дрема сходит постепенно, слишком неохотно отпуская разомлевшую пленницу.

Распахиваю глаза в лифте. Просторном, отделанным начищенной до блеска нержавейкой и совершенно мне незнакомом. Зарецкий с задумчивым видом держит меня на руках, причем безо всякого напряга. Будто я и не вешу ничего.

— Где мы? — голос после сна дребезжит, но мне уже все равно, как я буду выглядеть в глазах Евсея. Да пусть он хоть вообще на меня не смотрит и обходит седьмой дорогой, так даже лучше будет!

— Едем домой, как ты и просила, — отвечает он и с силой стискивает челюсти.

Я вдруг понимаю, что мой нос находится в опасной близости от смуглой, ничем не покрытой шеи Зарецкого, и готовлюсь к очередному приступу дурноты. Все-таки запахи на меня влияют слишком сильно. И с удивлением отмечаю, что все в порядке. Никаких спазмов желудке или позывов срочно склониться над унитазом. Наоборот, от столь тесного контакта с Евсеем мурашки бегают по всему моему телу, щекоча и будоража. Малышу нравится присутствие папы?

От последней мысли натурально передергивает. Иметь хоть что-то общее с циничным миллиардером выше моих сил. Хочется бежать от него как можно дальше, забыть, как страшный сон, но, к моему глубочайшему сожалению, я теперь привязана к Зарецкому настолько крепко, что ни одной земной силе не разорвать.

— Это не мой дом, — озвучиваю все-таки очевидное, чтобы не думать. Лучше уж препираться с боссом, чем гонять пугающие мысли по кругу. Напрасно жду хоть каких-то объяснений или диалога. Евсей попросту ставит перед фактом:

— Я решил, что тебе лучше пожить у меня, — и фирменное каменное выражение лица как бы утверждает безмолвно, что спорить бесполезно.

Вот только я больше не собираюсь вручать свою судьбу в руки Зарецкого. Мне и того, что уже случилось, за глаза. Дергаюсь, стараясь выпутаться из хватки — касания босса жгут словно каленым железом. До незаживающих язв.

— Пусти! — требую громко, и мне вторит звоночек лифта, оповещающий, что мы уже приехали.

То ли Зарецкий боится меня уронить, то ли уже не боится, что сбегу — ведь мы выходим прямо посреди огромного холла, но он отпускает меня. Аккуратно ставит на ноги, и я отпрыгиваю от него, как от чего-то ядовитого.

— Проходи, Дарья, располагайся, — ведет он рукой, указывая вглубь квартиры. — Чувствуй себя как дома, — его вынужденное гостеприимство слишком сильно походит на издевку.

— И не подумаю! — я начинаю закипать. Внутри все бурлит, грозя вот-вот рвануть. Подозреваю, что какое-то влияние оказывают мои резко скачущие гормоны, но даже не собираюсь брать себя в руки и останавливать. Будет вообще замечательно, если у босса отобьется всякое желание со мной контактировать. — Я не бродячая собачка, чтобы жить, где попало, и повизгивать от радости. Да мне от тебя вообще ничего не надо! У меня свой дом есть, вот и верни меня туда! — сверлю мерзкого миллиардера взглядом, но, кажется, все бесполезно. Ему мои старания, что слону — дробина. Шкура непробиваемая.

— Я не из тех уродов, кто бросает собственных детей, ясно? — дергает Евсей шеей.

— Да? — реву, как раненный зверь. Да как он вообще может говорить хоть что-то подобное или тем более требовать чего-то от меня! — А из каких ты уродов? Из тех, что спят с практически бесчувственной девушкой, а потом врут, что она потеряла сознание из-за приступа аллергии?

— Нас обоих опоили! — орет, теряя контроль, и меня накрывает больное удовольствие. От того, что смогла вывести его. Что вся эта ситуация и для Зарецкого не проходит так уж легко.

— А я тебя в этом не обвиняю. Но и жить с тобой и на твоих условиях не стану, — расстреливаю его молниями, состоящими из праведного гнева и ненависти. А в ответ он режет по живому:

— Тогда я перестану платить за лечение твоей бабушки.