Тихоня для босса. (не) фиктивная беременность

26. Дарья

Кусаю губы, сидя в машине рядом с Зарецким, и чувствую на своих плечах невыносимый груз вины. А еще страх перед бабушкой. Точнее — перед ее реакцией на то, что я умудрилась наворотить каким-то образом. Все это давит, заставляя сутулиться, несчастно вздыхать и вжиматься в мягкую обивку сиденья, мечтая раствориться внутри и переждать смутное время.

— Прекрати, Дарья! — рычит Евсей, который почему-то сам ведет автомобиль и стискивает руль так, что вены вздуваются на его левой руке и проступают ярким узором. Правая лежит рядом с мощным бедром, затянутым в непривычную джинсу, и то и дело сжимается в кулак.

— Только и можешь приказывать мне, — бросаю обиженно.

В последнее время я совершенно не понимаю, как общаться с Зарецким. Как к нему вообще относиться и какое место он собрался занять в моей жизни? А я — в его? Будь моя воля, я вообще предпочла бы с ним никогда не встречаться. Но тогда и бабушке никто бы уже не помог… Как же все сложно!

Еще и Евсей в последнее время — сама предупредительность и учтивость. Заботливый и вежливый до оскомины! Ясное дело, опять что-то задумал и хочет от меня получить. И это нервирует. Чувствую себя веревочной куклой, за которую все решения принимает опытный кукловод. А я так не хочу! Хочу, чтобы по-настоящему, открыто, в лицо. И никакого скрытого подтекста. Да разве ж это возможно с закостенелым миллиардером?

— В твоем положении нельзя нервничать, — напоминает поучительно босс. Вы посмотрите, какой заботливый: печется о потомстве!

— А кто виноват, что я в таком положении? — завожусь и поворачиваюсь к Зарецкому в пол-оборота, чтобы расстреливать ненавидящими взглядами. Внутри все кипит, лопаясь огромными пузырями, и мне хочется выплеснуть эту ядовитую шипучую смесь на кого-нибудь, чтобы не мучиться в одиночку.

— Я не буду вступать в этот конфликт, — мотает головой Евсей и смотрит прямо на дорогу.

— Да, а что так? Не нравится чувствовать себя сволочью? — я никак не могу угомониться, и нарочитое спокойствие Зарецкого меня совсем не устраивает. Насколько хватит его выдержки и безупречного поведения? Уж я-то точно знаю, что он не такой, каким стремится казаться сейчас. Ведь если я не буду скандалить с ним, то непременно буду думать о бабушке и ее реакции на неоднозначные новости.

Обычно впалые щеки Евсея надуваются, и он шипит, стравливая воздух. Хватается второй рукой за руль, меняя позу с расслабленной на сосредоточенную.

— Нашел беззащитную дурочку и забавляешься за ее счет, разбавляя серые будни. Захотел — взял, захотел — поставил на место, а захотел — и вообще ее ребенка себе присвоил.

— Дарья, — с нажимом цедит Евсей, пытаясь меня угомонить, но все еще пристально смотрит на дорогу. Машина идет по трассе плавно и ровно, словно по воздуху летит.

— А чего ты так вписываешься-то, я не пойму? Ребенок точно не твой, так что… — нас резко дергает вбок, и от неожиданности мой рот захлопывается, прерывая фразу на полуслове.

Зарецкий резко паркуется на обочине, рывком отстегивает свой ремень и нависает надо мной. Стальные глаза так близко, что я с легкостью могу рассмотреть карамельные крапинки вокруг расширенных зрачков. Я с силой вдавливаюсь в сиденье, чтобы увеличить расстояние между нами, но это конечно же не помогает.

— Значит, мы сделаем тест, раз ты так настаиваешь, Даш-ша, — умудряется прорычать низко мое имя с шипящей согласной.

— Может, еще и на первый канал сходим? — выдаю вслух, а мысленно обмираю. Вот кто меня заставляет драконить мужчину и продолжать этот дурацкий спор? Вижу ведь, что Зарецкий на грани, но все равно не могу остановиться. Слишком глубока обида, засевшая внутри. И слишком велик протест, что постоянно рвется наружу, не давая смиренно принять судьбу.

Евсей все прекращает резко и бескомпромиссно. Колючий поцелуй, которым он затыкает мой рот, лишает воли. Мужская щетина легко царапает, тогда как обжигающе-горячие и влажные губы жалят, а бархатный язык ласкает изнутри мой рот. Руки Зарецкого впиваются в меня: одна — пальцами фиксирует затылок, а вторая — за талию удерживает на месте. Можно подумать, от него можно было бы сбежать!

То, что бурлило во мне и выплескивалось вместе со злыми словами, теперь выходит в поцелуе. Злом, отчаянном, агрессивном. Я словно говорю на языке тела о том, как мне горько, обидно и страшно. Как я боюсь предстать на суд бабушки — единственного родного человека и насколько сильно страшусь неизвестности будущего, а еще самого Зарецкого. Закрытого, далекого, расчетливого, непонятного и чужого.

И тем не менее, сейчас мы рядом. Так близко, как могут быть мужчина и женщина, не переходя грань. Он принимает в себя все то, что я стремлюсь показать через наш контакт, руки Евсея становятся нежными и начинают гладить меня, успокаивая, приручая. Даже его губы как будто расслабляются, давая пример, ведя меня за собой. И вот я уже тянусь к ним не для того, чтобы ужалить, а чтобы получить свою порцию головокружительной ласки. Утонуть в ней, раствориться, забыться.

Пальцы сами цепляют ворот мужской футболки и ныряют внутрь, воруя тепло, чуть царапая горячую кожу ноготками. Мое дыхание теряется, его уже не отделить от дыхания Зарецкого. И мне так хорошо, спокойно и правильно, что я готова остаться в этом миге навсегда. И даже чувствую острые уколы разочарования, когда Евсей отстраняется и заглядывает мне прямо в глаза.

— Твой каждый скандал я буду пресекать самым действенным и приятным способом, Тихоня, — большие пальцы его рук гладят мои щеки, заключенные в широкие теплые ладони. — Так что следующий сочту за приглашение.

Я прикрываю глаза, не в силах выносить его такой откровенной близости, когда вдруг слышу заботливое:

— Полегчало?