Тихоня для босса. (не) фиктивная беременность

23. Дарья

Его губы сминают мои, стремясь доказать, кто тут главный. Показать, что мне уготована роль ведомой, той, кто исполняет приказы и следует за лидером. И я за ним следую. Послушно, робко и наверняка неумело. Но, несмотря ни на что, остановиться никак не могу. Это мой первый настоящий поцелуй. Если не считать тех, которые наверняка были в ресторане и которых я совершенно не помню.

Взрослый настолько, что в ушах шумит и поджимаются пальчики на ногах. Самой до конца не верится, что я участвую в подобном. Но кто бы мне сказал еще вчера вечером, что я ношу под сердцем ребенка от человека, у которого такого органа попросту нет. Вместо сердца за ребрами у Зарецкого вшит калькулятор.

Вот только сейчас Евсей так сильно стискивает ладонью мою талию, так по-хозяйски зарывается в волосы второй, и так низко и довольно рычит, что заподозрить в нем бесчувственную машину никак не получается. Его губы обжигают, его терпкий язык то нежно ласкает, то атакует так, словно от этого зависят наши жизни, его зубы аккуратно прикусывают мою слишком чувствительную кожу, и я теряюсь во всех этих контрастных ощущениях. Растворяюсь в хватке Зарецкого, позволяю ему то, что в здравом уме никогда в жизни бы не позволила.

— Даша… — хрипит он.

Его пальцы уже аккуратно фиксируют мой затылок, а губы перемещаются к шее. Покрывают кожу короткими поцелуями, продвигаясь вниз. Рука ложится на мое бедро и скользит вверх, задирая подол платья. Неприлично, до мурашек. И я жмурюсь, но все еще не прекращаю безумия, купаясь в нем, как в самой одурманивающей и токсичной отраве.

— Такая сладкая, — сообщает Евсей низким голосом, когда его рот прихватывает кожу у меня чуть выше груди, и я дергаюсь.

Испуг вдруг простреливает яркой вспышкой и прогоняет весь дурман. Я обнаруживаю себя тесно прижатой к телу чужого мужчины, готовую позволить ему немыслимо много. Подол моего платья задран до самых трусиков, верх платья спущен с одного плеча прямо вместе с лямкой бюстгальтера. Губы Зарецкого все еще ласкают чуть ниже ключиц, а пальцы бесстыже исследуют мое ставшее неприлично податливым тело, заставляя внутри все сладко сжиматься от предвкушения. И я, кажется, готова позволить ему перейти черту прямо тут, на кухне. Еще раз. Осознанно.

«Что я творю!» — бьется паническая мысль в голове, разгоняя наведенный туман, и я начинаю рваться на свободу. Биться в хватке ничего не понимающего Зарецкого.

— Отпусти! — реву и колочу беспорядочно по твердым плечам. — Пусти меня сейчас же! Чудовище… — срываюсь на визг.

Босс по инерции все еще прижимает меня к себе, но, кажется, начинает уже кое-что понимать.

— Даша? — смотрит так вопросительно и непонимающе, словно это я что-то не то делаю. Начинаю биться в его руках еще сильнее. Слов нет, спазм в горле их всех перемолол. — Хорошо-хорошо, сейчас уберу руки, только не убейся, — хватка на мне и правда слабеет, становится не такой удушающей. — Сидишь ровно? Приготовься, я сейчас отпущу.

Я дергаюсь, стараясь как можно скорее освободиться, но чуть не слетаю со стула. Зарецкий ловит, не давая упасть и навредить себе и ребенку.

— Успокойся! — прикрикивает строго. — Тогда отпущу.

Делаю глубокий вдох, прикрываю глаза и выдыхаю:

— Все.

Руки исчезают, а я распахиваю веки, впериваю ненавидящий взгляд в миллиардера, тычу в каменную наощупь грудь пальцем и цежу сквозь зубы:

— Никогда больше не смей так делать!

Евсей ничего не отвечает. Лишь дышит шумно, со мной в унисон, и смотрит, прищурившись. Вот только меня этими взглядами уже не напугать. Знавала кое-что и пострашнее.

— Ешь, — наконец он двигает ко мне плошку с творогом и отходит.

Внутри все еще бурлит после сумасшедшего поцелуя и злости на Зарецкого, но беременный организм требует своего. Сил противиться этому нет, и я хватаюсь за ложку и начинаю жадно есть творог с ягодами. Они такие крупные, сочные, со столь ярким вкусом, что хочется стонать. Еле сдерживаю себя, чтобы не радовать лишний раз босса.

— Чай? — предлагает он после того, как убирает за мной пустую посуду в посудомойку. Он мрачен и немногословен, и я прихожу к выводу, что и для него наше умопомешательство не прошло даром. Мотаю отрицательно головой. После съеденной порции ничего больше в меня не влезет. — Как скажешь. У меня к тебе разговор, Дарья, — не просит, не предупреждает, просто ставит перед фактом.

Я вся подбираюсь. Не знаю, чего ждать от миллиардера, но опыт показывает: ничего хорошего.

— О чем?

— Через неделю у твоей бабушки заканчивается реабилитация, и ее отправят домой. Тебя я в любом случае не отпущу, но понимаю, что Валентина Игнатовна не сможет в первое время без помощи.

Складываю руки на груди в защитном жесте. Обидно. Ну почему я сама об этом не подумала? Почему не заглянула чуточку вперед? Сверлю мерзкого босса взглядом.

— И? — не выдерживаю, тороплю Зарецкого, вздумавшего держать театральную паузу.

— И это еще живота у тебя пока что не видно, — продолжает он. Сволочь! Ведь точно знает, чем добить меня! — А ей нервничать нельзя, сама знаешь.

— Лучше бы ты обо всем этом думал, когда… — взвиваюсь, подскакиваю с места, горю от кипящей внутри ненависти, но миллиардер холодно перебивает:

— Предлагаю сказать всем, что мы влюблены, с нетерпением ждем свадьбу и ребенка, — сбрасывает бомбу.