Тихоня для босса. (не) фиктивная беременность

20. Евсей

Голубые глазищи распахиваются в неверии, и в меня летит ошеломленное:

— Ну и урод ты, Зарецкий, — кажется, Дашка до конца не верит в то, что я на самом деле произнес это.

Слова производят эффект разорвавшейся бомбы. Нас накрывает звенящей тишиной, как после сверх громкого взрыва. Контузит, запирая каждого внутри собственных ощущений. Тихоня ловит губами воздух, ее синие глазища широко распахиваются и смотрят с такой болью и осуждением, что я невольно начинаю чувствовать себя последним подонком. И в то же время внутри зудит практически болезненная потребность прижать Дашку к себе и утешить. Снова вдохнуть свежий цветочный аромат, присущий только ей, ощутить в своих руках хрупкое, податливое тело.

— Мои решения не обсуждаются, — нарушаю давящую тишину. Плевать, что думает Дарья, наделать ей глупостей я не позволю. В первую очередь следует позаботиться о том, чтобы беременность проходила хорошо. Со временем девчонка смирится и поймет, что я каждый раз был прав. — Можешь занять любую гостевую спальню на первом или втором этаже. Но если учесть, что совсем скоро вырастет живот, советую все-таки выбрать ту, что на первом, чтобы не скакать по лестнице каждый раз. Напишешь список всего необходимого, я распоряжусь приобрести.

— Это не твой ребенок, Зарецкий, можешь не стараться, — зло бросает мне Дашка. Нахохлившаяся, как воробушек, воинственная, она выглядит в огромном холле моей квартиры совсем крошкой. Отважной, готовой отстаивать себя до последнего. — Собрался растить чужого?

Зараза точно знает, куда бить. После ее слов меня начинает разрывать на части. Бомбит так, что на какое-то время теряю контроль, а глаза застилает алая пелена. С одной стороны я точно помню, как Тихоня в клинике утверждала, что у нее еще не было мужчины, а с другой — даже маленькая вероятность того, что она была с кем-то еще, кроме меня, заставляет натурально звереть.

— Пока на кону мои деньги, — цежу, чтобы не сорваться и не разгромить здесь все, Дашку в том числе. В висках пульсирует, руки сами собой сжимаются в кулаки. — Я хоть черта лысого у себя поселю, уяснила? А теперь марш в комнату и не отсвечивай, пока не позову! — рявкаю в конце.

Тихоня вздрагивает, раздувает тонкие ноздри и едва ли не сшибает с ног взглядом, полном пылающей ненависти. Что ж, милая, я чувствую себя примерно также. Разворачивается на пятках и мчит вглубь квартиры.

— Коз-зел, — доносится яростное шипение.

— Если нужно будет вызвать врача, обращайся, — ору ей вслед.

Как только Дашка скрывается за дверью, рычу, уже не сдерживаясь, всаживаю кулак в стену. Кусочки краски и шпаклевки брызгают во все стороны, неровная вмятина остается свидетельством моего срыва, но внутренним демонам мало. Сбрасываю с бюро херню, оставленную дизайнером, пинаю пуф и понимаю, что все равно недостаточно. То, что разбудила во мне Тихоня, требует больше жертв. Оно горит, отравляя меня, пропитывая горючей смесью и поджигая изнутри.

Матерюсь, хватаю сумку со спортивной формой и покидаю квартиру. Благо далеко идти не надо — фитнес клуб находится прямо на первом этаже жилого комплекса. Там я сбрасываю гнев, выплескивая его на боксерскую грушу, потом долго молочу кроссовками беговую дорожку, сижу в сауне, пока мысли не прочищаются, а вся ярость не выходит с пОтом.

За окном давно темно, когда я поднимаюсь в квартиру. Жилище встречает мертвой тишиной, и в первый раз за долгое время меня это не радует, а пугает. До спазма за ребрами.

— Дарья? — зову, только в этот самый момент осознав, что оставил расстроенную беременную девушку одну. В запертой квартире. Права была Тихоня: козел, как есть.

Ожидаемо никто не отзывается. Крадусь внутрь, чувствуя себя вором у себя же дома. Докатился, Зарецкий! На первом этаже никого не обнаруживаю, словно и не приводил силой Дашку всего лишь пару часов назад. Все вещи на своих местах, пахнет пустотой, чистотой и полиролью для мебели.

Сердце подпрыгивает, когда вижу чуть приоткрытую створку двери на втором этаже. «Попалась, Тихоня!» — бьется почему-то радостное в мозгу. Наверняка в пику мне Дарья выбрала спальню наверху, но я ни за что не стану ее переселять оттуда. Просто потому, что теперь от меня ее будет отделять какая-то жалкая смежная стена, и от этой мысли становится вдруг тепло в груди.

Осторожно заглядываю внутрь и вижу тоненькое тело, свернувшееся калачиком поверх огромной кровати. Тихоня спит, обняв себя за плечи. Подол ее платьица оголил стройную ножку, согнутую в колене. От столь прекрасного вида у меня простреливает в штанах и животе. Такая Дашка, спокойная, домашняя и уютная, вызывает лишь странное желание присвоить ее себе, окружить заботой и теплом. В конце концов под сердцем она носит моего ребенка, что бы ни утверждала в пылу ссоры.

Подхожу ближе, сажусь на корточки перед кроватью. Рука сама тянется вперед и убирает непослушную прядь с бледной щечки.

— Даша, — зову шепотом. — Даш…

Ресницы вздрагивают, Тихоня распахивает глазки, и я могу видеть, как дрема сменяется в них осознанием. Дашка вспоминает, где находится, с кем и какие обстоятельства ее сюда привели. Поджимает пухлые губки и ждет моих следующих действий.

— Давай договариваться, Даш, — шепчу, неосознанно любуясь сонной девушкой.

— А с тобой это возможно? — хмыкает она хрипло и как-то устало. — Ничего мне от тебя не нужно, Зарецкий.

Очевидно же не верит мне. Но придется. Вдруг на всю комнату раздается урчащий звук, и я застываю на месте. Он словно расстреливает меня, предъявляя уродливую правду: я бросил беременную в пустой квартире одну, лелея свою обиду, и даже выходить из комнаты запретил, наплевав, что Дашке может сделаться плохо или элементарно понадобиться пища.

— Даша… — выдыхаю виновато и утыкаюсь лбом в ее плечо.