Только твоя

Глава 17

— Этого не может быть, — шепчу еле слышно.

— Но это так, родная.

Мама мягко поглаживает по спине, пока я, не веря своим глазам смотрю на бумаги, сидя на кровати поджав под себя ногу. Раскачиваюсь из стороны в сторону сама не замечая этого.

Такого просто не может быть. Это какая-то параллельная реальность. Пазлы не хотят укладываться в моей голове. КАК⁈ КАК!!!

— Давид обещал помочь нам.

Глаза из орбит, разворачиваюсь корпусом. Смотрю во все глаза стараясь что-то прочитать в тёплом взгляде мамы. Но нет, там благодарность, смешанная со страхом. Пусть немного, но она есть. Живёт внутри её глубоких глаз.

— Что именно он обещал.

Мама улыбается краешком губ, словно сама не верит в то, что говорит.

— Твой отец разведётся со мной.

Сердце ухает в живот.

Я не из тех, кто рвёт за союз брака, но у нас это не принято, у нас нельзя и… сёстры их просто никто не отдаст. Да, есть разводы… но дети всегда остаются с отцом. С учётом того, как жесток он был сегодня, я уже не верю в его безусловную любовь к нам. Признаться честно, я никогда не верила. Это неправильно, странно и совсем необъяснимо. Конечно, он имел право наказать меня, я всё понимаю. Но вот так униженно при охранниках… не смогу ему простить, никогда. Гордость внутри кипит пламенем. Обида сжигает нутро гораздо болезненнее чем увечья на теле. Оболочка ничто, главное то, что ты чувствуешь и о чём думаешь.

— А как же…

Мама берёт мою ладонь в свои руки, нежно поглаживает пальцами, старается успокоить.

— Нужно попробовать взять разрешения у Рашида.

Брови летят вверх.

Мой дед не общался с нами много лет, как, впрочем, и родной отец мамы, мы как прокажённые были для них. Один поругался с отцом лет десять назад, а второй выдав дочь замуж, знать забыл, как её зовут. Такая вот история великой любви в семье. За закрытыми дверями может быть всё что угодно. У каждой семьи свои скелеты в шкафу. Наши вот такие. Тут не чем гордиться, в своей семье я бы этого не хотела.

— И как? Он же знать не хочет нас. Как он даст разрешение, мама… Никто не отпустит их… мам….

Срываю голос до шёпота, знобит.

— Я попрошу, — склоняет голову.

В мамином взгляде такая вере, что объять руками невозможно… Мне тоже хочется верить, только вот я реалистка.

— Пока ты будешь пытаться связаться, отец может сделать всё что угодно, даже спрятать их, мама…

— Нихрена он не сделает, — разрывает пространство голос Давида, вздрагиваю и оборачиваюсь к двери. — Вот держи, — на колени летит ещё одна папка с бумагами, пальцы намертво сжимают холодный пластмасс. — Я же сказал, что всё решу.

Передаю папку маме, а сама на него смотрю не зная, что сделать и как реагировать, единственное на что меня хватает это на тихое:

— Ты не лгал…

Бровь издевательски ползёт вверх. Ведёт себя развязно, как и всегда. В глазах черти скачут. Испытываю двойственные чувства. С одной стороны обжигающий стыд, с другой трепет при его виде.

— Конечно, тебе ли не знать, насколько я хороший мальчик.

Мгновенно густо краснею, а он продолжает издевательски хмыкать. Мне стыдно, а он… Аллах… Одариваю негодующим взглядом пряча глаза тут же при виде широкой ухмылки. Меня так обжигает, что я могу соперничать с помидором в цвете щёк.

— О… Давид, как тебе удалось? — восклицает мама.

Шутливо разводит руками в стороны. Разворачиваюсь к маме.

— Что там?

Губы мамы дрожат, глаза шальные.

— Это отказ от имущества в твою пользу. Полный отказ. Азалия теперь всё что было наше — твоё.

Мама плачет и смеётся, закрывает руками лицо и продолжает улыбаться, а потом поднимается с места, чтобы обнять Давида, что немного удивляет последнего.

Продолжая улыбаться и практически пританцовывать на месте, мама уходит, но в дверях останавливается, заговорщически проговаривая:

— Аза, милая, отдыхай, увидимся завтра.

Мой шок размером в планету! ЧТО ПРОИСХОДИТ⁈

Голова отказывается думать напрочь! Имущество, отец…

Лёгкий щелчок дверного замка заставляет резко вскинуть голову вверх, чтобы натолкнуться на сжигающий взгляд. Дыхание на миг пропадает, а сердце с удвоенной силой бьётся.

— Что ты делаешь?

Тихо шепчу, смотря на то, как он плавно приближается, практически вплотную ко мне. Обдает волной жара, смятения.

— Скажи, а ты читала то, что подписывала?

Хмурюсь, но не теряю его из виду, наоборот отступаю на шаг упираясь в кровать икрами чтобы разорвать расстояние и продолжать удерживать взглядом. Давид не приближается, просто ухмыляется прокатывая по мне таким взглядом, что я краснею только от одних предположений.

А потом вдруг начинаю складывать дважды два, а ещё чётко осознаю, что нет, я просто поставила несколько подписей на документах даже не читая.

— Вижу проблеск осознанности в твоих глазах, — издевательски протягивает. — Я уже и не надеялся, что достучусь до тебя. Знаешь ли, ты оказалась непробиваемой.

— О чём ты?

— Серьёзно? — снова этот взгляд, что хуже лавы, — Аза, ты действительно не понимаешь, что произошло? И всё ещё ждёшь что придёт твой папаша наказывать и прочую хрень что ты себе придумала⁈ Как у тебя б*ять так получается смотреть и не видеть очевидного⁈

На последних предложениях он звереет окончательно, голос срывается на рык.

— Нет! — кричу, потому что сил нет сдерживаться. — Я не читала!

— Так и думал, — раздражённо.

Обходит меня и подхватывает оставленные мамой бумаги, впихивает в руки, насильно сажает на кровать.

— Читай! — рычит.

Опускаю взгляд на смятые листы и чувствую, как задрожали пальцы, как только глаза пробегают по первым строкам…

Слёзы на глазах, дыхание в миг перехватывает с сердце в груди замирает. Это как натянутая пружина. В какой-то момент так сильно сжимается, что не чувствуешь боли, а как только отпускает, вспарывает кожу до костей.

— Ты от меня отказался, — бумаги летят вверх, и я со всей силы толкаю его в грудь, — ты отказался! ТЫ! — тычу пальцем в грудь, когда упрямо делает шаг вперёд ко мне, — ТЫ меня с грязью смешал! Отказался как от прокажённой! Изводил меня!

Кричу и не подпускаю к себе. Адреналин так сильно бьёт в голову, что я не замечаю ни того, как говорю, ни того, что говорю. Это крик из самой души. Вижу, как он злится из-за моего поведения и понимаю, что плевать, не смогу смолчать. Так сильно бурлит ярость, что вскипает пространство, между нами.

Он просто взял и поступил как хотел, так же наплевав на то, что я живой человек. Если совсем недавно я хотела целовать эти губы, то сейчас лишь ударить, потому что именно этими губами он отказался! Ненавижу!

Истерика достигает какой-то внутренней точки, красной линии или предела, всё равно как назвать, главное то, что Давид срывается. Блокирует все мои попытки толкнуть, ударить, отойти. Кричу и извиваюсь, не отдавая отчёт уже ничему.

Как мы оказываемся на кровати осознаю ни сразу, только когда он вздёргивает мои руки вверх и торсом вклинивается между ног. Ушатом холодной воды обдаёт. Секунда и мир воспринимается совершенно иначе.

У меня нет больше физических сил сопротивляться, быстро выдыхаюсь. Остаётся только гневно смотреть и дышать с перебоями как после длительной пробежки.

— Угомонилась?

Упрямо молчу и отворачиваюсь. Демонстрирую молчаливый протест, не дёргаюсь, когда он опускает руку на мою шею. Провокационно поглаживает и с каким-то понятным только ему удовольствием ещё больше сверху вжимает меня в кровать. Мысли обжигают, как и взгляд нависшего надо мной мужчины.

Влажные губы на шее вместо пальцев, мурашки тут же. Я распята под ним, обездвижена, могу только чувствовать и дышать. Самое обидное, что чувствовать хочется гораздо больше, чем базовая потребность дышать.

— Мне иногда кажется, что ты живёшь в каком-то своём особенном мирке, где не видишь и не слышишь ничего кроме себя и так старательно подселённых тебе с детства мыслей.

Поворачиваю голову и окунаюсь в бездонный взгляд.

— Я думал, что ты просто игнорируешь, потом решил, что не видишь, а после того, как на чистоту начал говорить наконец осознал, ты просто это не воспринимаешь, словно блокируешь.

— Что за глупость?

Злюсь ещё сильнее. Мне кажется, что он меня оскорбляет, если бы не серьёзные глаза, что выдавали скорее какую-то обречённость, чем издевательство… реакция была бы другой.

Я банально растерялась. Он говорит так искренне, открыто, не стесняясь ни собственных эмоций, ни моей на них реакции.

— Аза… — тихо сквозь стон, — услышь меня хотя бы сейчас.

— Я слышу, — пересохшими губами.

— А теперь запоминай, потому что я скажу это сейчас, и мы больше к этому не вернёмся. Окей?

Напряжённо киваю.

— Да, я отказался. Да, был не прав. Тебя увидел и понял, насколько ошибся. Думал, что просто обманулся и постарался жить дальше, стараясь не встречаться с тобой чтобы не провоцировать самого себя.

— Ты надо мной издевался!

Укоризненно смотрит, а потом одним движением меняет нас местами. Делает это так быстро и лихо, что я успеваю только схватиться за стальные плечи. Мы оказываем в положение сидя, точнее сижу я, а он опирается спиной о изголовье кровати плотно обхватывая меня за ягодицы. Поза жжёт мозг. Настолько развязно и интимно, что пальцы немеют. Мы на кровати, я сижу сверху, а он обжигает своими ладонями мои ягодицы. Успокаивает только то, что сюда никто не войдёт, я помню, как Давид закрыл дверь.

Уму не постижимо. Я была с ним в душе, он меня касался так что от воспоминаний кожа горит, но всё это блекнет на фоне того, что происходит вот сейчас.

— Я никогда надо тобой не издевался и если ты вспомнишь, то я ВСЕГДА был честен с тобой, почему ты старалась этого не видеть одному Всевышнему известно.

Опускаю глаза, нет сил смотреть. Стыд обжигает щёки.

— Ты вбила себе в голову моего брата. — звучит жёстко, обвинительно, непримиримо, словно его злит одна только мысль о том, что я могла об этом думать.

— Я думала, что люблю… — слова даются с трудом.

Жестко обхватывает пальцами подбородок, смотрит так что пальцы ног поджимаются. Уровень тестостерона в пространстве резко скачет вверх.

— Когда любят, от пальцев другого мужика не кончают! — припечатывает.

Пошло, дико, остро.

Выкручиваюсь, но не даёт, заволакивает собой всё пространство, проявляет силу, но между тем не хочет сделать больно. Я замираю лишь тогда, когда это осознаю. Мне не страшно. Да, дико стыдно и слова эти удушливой удавкой на шее… Но Давид не несёт опасности. Поднимаю глаза и аккуратно кладу пальцы поверх его ладони, легонько пробегаю пальцами по коже чувствуя каждую вену. У Давида красивые руки, настолько что глаза режет.

— Всё настолько запутанно, что мне страшно…

— Уже нечего бояться.

У него всё легко… Мы такие разные, что страшно.

— И ты не будешь мне вспоминать, что я вот так сделала? Что вышла замуж за твоего брата? Что…

Слова застревают в горле, стягивает спазмом до чёрных мушек перед глазами.

Давид не отвечает он вгрызается в мой рот, сминая всё на своём пути к самой бездне!

— Ты моя, поняла?

Киваю, окунаясь в дурман откидывая голову назад, пока он кусает шею от чего у меня мурашки, пока нетерпеливо срывает блузку оголяя грудь, которая пока ещё скрыта бюстгалтером.

Безрассудно делаю шаг в самое пекло, всё хватит анализов, мыслей и прочего.

Ловлю Давида за лицо и поднимаю на один уровень с моим. Мы как два безумца задыхаемся, но бежим к обрыву.

— Я не верю.

Не говорю это в слух, но он словно читает все мои мысли.

Жесткая ухмылка на порочных губах.

— Не переживай, я тебе сейчас продемонстрирую.

Обхватывает губами сосок прокручивая между пальцами другой. Стон слетает сразу же. Что-то там глубоко во мне накаляется до самых пределов. Совсем скоро я забываю, что такое «нет», «нельзя», «страшно».

С ним мне можно всё.

Накинулся как голодный. Такой нетерпеливый, что по началу я тушуюсь. Стараюсь не мешать, не отталкивать, расслабиться, но в конечном итоге ничего не получается. А я действительно стараюсь изо всех сил. Хочется, чтобы ему понравилось, чтобы всё хорошо было. Так важно ему угодить в том, что сейчас произойдёт, что эту мысль я стараюсь подавить во главу угла. Мысли о том, что у него было много девушек съедает нутро, грызёт его как алчный зверь, пуская яд по венам.

В какой-то момент Давид отрывается от моего тела, чтобы пристально посмотреть в глаза. Улыбаюсь и тянусь к нему стараясь замаскировать страх нежностью. Целует, смакует губы, стараясь не давить. Ласковый и нежный, сдерживает себя, словно тесками сдавливает. Мне ли не помнить, как он срывается с цепи, как всё вокруг гореть начинает, как кислорода не хватает на двоих…

Лаская грудь мягко перемещает на спину. В комнате так светло, что я зажмуриваю глаза. Это когда не с тобой всё легко и просто… А вот когда ты непосредственный участник всё иначе.

Мы замираем друг напротив друга так близко, что нет и миллиметра свободного пространства. Лёгкие поцелуи, практически невесомые. Это поцелуи нежности. Приятные до дрожи.

Пальцы ласкают волосы, шею, слегка касаются нижней губы.

Открываю глаза и напарываюсь на его взгляд, взгляд, который заволакивает не хуже грозовых туч.

— Пойдём, — вдруг быстро проговаривает Давид и соскакивает с кровати.

Мгновенно сажусь и поправляю бельё, которое чудом осталось всё ещё на мне. Без кокона его рук сразу же становится холодно. Я настолько обескуражена, что не знаю, что стоит сказать. Между тем Давид распахивает мой шкаф и с видом знатока проходится по аккуратно сложенным стопочками вещей. Мы только что были в кровати, и я думала, что… и вдруг он там, я тут…

— Куда?

— Где-то видел у тебя этот бешенного цвета топ, — словно не слыша меня говорит Давид и оборачивается через плечо.

— Зачем он?

— Буду начинать тебя портить, — подмигивает и отворачивается.

Обескураженно смотрю на то, как он всё-таки находит злосчастный топ, потом так же выуживает светлые узкие джинсы, кидает к моим ногам, оборачивается пробегает по мне взглядом ещё раз и опять что-то ищет.

— Мы куда-то идём? — смотрю на свой спортивный топ, который надевала под широкую майку, когда ходила в фитнес зал.

— Ага.

Поверх джинсов прилетает короткая джинсовка белого цвета.

Что происходит⁈

— Куда?

— Покатаем по городу для начала.

Мои глаза как блюдца и это его веселит. Мне не хватает сил сказать, что я думаю на самом деле. Потому что вдруг стыдно становится сказать ЭТО в слух, но глаза говорят сами за себя, и Давид издевательски качает головой.

— Вот как тебе не стыдно, чуть было не совратила меня. А между прочим, это я должен делать.

Не могу вымолвить и слова, полностью обалдев от того какое у него лицо и что этот мужчина только что провернул. Практически обвинил меня в том, что это я к нему пристаю… какой ужас.

Злюсь, от чего тоже перескакиваю с темы на тему.

— Я не могу выйти из дома с открытым животом… и это спортивный топ!

Подходит ближе и наклоняется, упираясь руками в изголовье кровати тем самым опять окутывая коконом из собственных рук. Смотрит пожирающее растеряв где-то по дороге всю весёлость.

— Ты можешь.

Отрицательно качаю головой. Конечно, не могу, открыть руки это одно, открыть живот этого совсем нельзя.

— Аза… чем больше ты будешь стараться себя вести НАСТОЛЬКО правильно, тем больше я сделаю для того, чтобы ты вела себя по-другому.

— Мне что теперь на людях голой ходить⁈ — психую и начинаю злится.

Ухмыляется.

— Нет, на людях не надо, при мне можешь уже начинать.

Краснею в ту же секунду.

— С тобой как на пороховой бочке, — в сердцах восклицаю и не выдержав взгляда подтягиваю вещи прикрываясь.

— Зато как интересно! — в своей манере парирует и уже без наигранности, — Одевайся, — кивок на одежду, — а я пока пойду налаживать контакты с тёщей, вдруг пригодится.

Подмигивает напоследок и отстраняется.

— Я не могу… — с опаской кошусь на топ в своих руках.

— Есть два варианта. Первый, надеваешь это, — опять кивок на кучку одежды, — или второй, я выбираю что-то другое. Поверь, лучше первый.

Закрываю ладошками лицо давя истерический смешок.

Как только за мужчиной закрывается дверь соскальзываю с кровати и сразу к зеркалу. Придирчиво смотрю на лицо, осматриваю губу. Да, лопнула, но внутри, если не трогать, то и не больно. Губы, впрочем, всё равно припухшие… Как вспоминаю как целовалась пару минут назад щёки пунцовыми становятся.

Мне так страшно, но так хочется выйти из дома в таком образе, что пальцы покалывает. А ещё не хочется думать о первой части дня. Так много всего произошло и не произошло тоже… Это какая-то чехарда. Крутит и вертит до сих пор.

Зажмуриваюсь до боли. Просто не думать… не думать и всё. Давид же сказал, что всё решит, может быть хватит мне боятся⁈ Для девочки, которую воспитывали по принципу — мужчина всё решает, я слишком много стараюсь сделать сама. Видимо стоит вспомнить слова мамы и бабушки. Просто отпускаю, вот так махом. В конечно итоге я тут и собираюсь куда-то вместо того, чтобы сидеть в самолёте и бесконечно плакать представляя, что сделает отце по прилёту на родину.

Неожиданная мысль про отца сбивает спесь всего на пару секунд. Мне жаль, действительно жаль, каким бы он не был, он мой отец и этого не поменять. Но, я хочу жить, любить и свободно дышать. А ещё я самая неправильная дочь во вселенной…

Постояв минуту, решаю, что сделаю как просит, всё же теперь он решает, как мне выходить из дома можно, а как нет.

Улыбаюсь сама себе, тихо шепнув отражению в зеркале:

— Муж…

Надо же.

Всё ещё в голове не укладывается.

Иду на немыслимое. Разворошила всю косметичку давая себе волю. Хочу так.

В итоге, когда Давид возвращается в комнату переодевшись в другое поло, я в полном образе выхожу из гардеробной.

— Я смотрю, тебе понравилось, — тянет, оценивающе пробегая глазами и подмечая всё.

Опускаю глаза, видимо переборщила, увлеклась. Нарисовала себе стрелки зачем-то и губы эти какие-то слишком розовые, волосы в хвост забрала, открывая шею. Зря всё… Выгляжу скорее всего в его глазах как путана. Мгновенно расстраиваюсь и стыжусь собственного порыва.

— Смыть?

Спросила и внутренне сжалась. Толков от Давид не оправдывает моих ожиданий тем самым обескуражив ещё раз.

— Нет, — протягивает руку, — идём.

Радостно беру за ладонь в миг оказываясь прижатой к сильному телу. Охнуть не успела.

— Одно теперь бесит.

— Что?

— Помада на губах, которая не даёт тебя целовать.

Говорит, а руки обхватывают попу, мнут её с жаром прижимая к себе, у меня от этого всё внутри переворачивается. Приоткрываю губы и хочу сказать, но он так смотрит, что замолкаю.

— Не делай так.

Взгляд голодный и безумный. То, как упирается в мой живот красноречивее всяких слов. В голове воспоминания того, что было в душе и самое отчётливое это всего секунда, во время которой я сама умирала рядом, от того какой он достигающий самого пика. Зрелище только для двоих. Давид и сейчас раскалён до самых пределов.

— Как?

— Не оттягивай губу вниз, иначе мы отсюда не выйдем совсем.

— Тогда идём?

Улыбаюсь и делаю шаг назад, чтобы хотя бы немного подразнить, но он оказывается куда более сильнее чем я думала. Владеет собой на все сто когда хочет.

— Идём.

Ведёт за руку по коридору, через гостиную, мимо охранников, мимо всех. Ничего не говоря и не спрашивая. А я иду за ним ведомая, какая-то дурная вся, потому что должна как благочестивая дочь страдать и каяться, а вместо этого позабыла всё на свете полностью охваченная предвкушением, задором и чем-то ещё, но точно не сковывающим стыдом. Мне с ним не страшно, совсем не страшно даже вот так в неподобающем виде на всеобщее обозрение, главное, что он рядом и всё… Пусть ведёт хоть в ад, главное не выпуская руки, главное, что кожа к коже.