Только твоя

Глава 27

— Мне нравится розовый, но мама говорит, что там нужен именно голубой. А я не хочу голубой! Он мне не подходит. Я уже выбрала платье!

Сестра щебечет за моей спиной сидя на кровати и вертя в руках телефон. Делает ещё один заход на возможность подбить меня на разговор с мамой. Поход к соседям на семейное мероприятие по случаю раскрытия пола ребёнка, вроде бы обыденная штука, но тут трагедия. Мы все приглашены и от этого бурлит весь дом. Ещё бы, целая вылазка за соседний забор. Размах, однако…

Сарказм то и дело проскальзывает в мыслях. Мне бы остановиться, но не могу… Эмоции бурлят в груди и требуют выхода.

— Аз, ты меня слышишь⁈ — возмущается сестра и я перевожу взгляд через зеркало на неё.

— Конечно.

— Тогда почему молчишь? — всплеск руками и карии глаза обиженно сужаются.

Улыбаюсь, всплеск гормонов на лицо. Возраст уже подошёл. Злиться на злость нет смысла, но так иногда хочется, зубы сводит как хочется!

— Прости, я просто устала, и голова болит.

Нагло вру, никакая голова у меня не болит! Просто хочу побыть одной. В очередной раз оттянуть ворот платья и посмотреть, насколько побагровели пятна на шее. Я делаю это бесконечно, словно заговаривая их. Будто бы это поможет. А вдруг посмотрю и они пропали… Стерлись, словно не было ничего!

Пальцы до сих пор подрагивают. Глушу в себе этот тремор и смотрю в полные обиды глаза сестры, она знатно психует, а меня тянет улыбнуться. В какой-то мере сейчас её поведение веселит.

— Ну и не надо тогда! — кричит младшая и обидевшись окончательно выбегает из комнаты демонстративно хлопнув дверью.

Зажмуриваюсь до белых зайчиков в глазах. Опираюсь ладонями о столик чтобы вновь посмотреть на себя в зеркало. Посмотреть внимательно на губу, которая до сих пор саднит изнутри. Не знаю, как так получилось, но там буквально гематома внутри, и она припухла от чего мне постоянно приходится её немного втягивать, чтобы не было видно. Может быть я сама, а может быть в попытке вырваться задел уже он. Не имеет сейчас значения.

Снова холодок по коже, неосознанно натягиваю рукава вязанного платья. Оно одно такое у меня. Насыщенного изумрудного цвета с длинными рукавами и закрытым наглухо горлом самых щиколоток, что тоже плюс, потому что на бедре багровый синяк, от которого больно физически и морально. Похоже ударилась, когда он кинул на диван.

Я не хочу вспоминать, думать и анализировать, выстилая себе тем самым дорогу в ад, но не могу остановиться. Мучают вопросы из разряда: а что если бы… Как бы я жила тогда? Смогла бы вынести ЭТО⁈

Сейчас утро, ещё пара часов и минует несколько суток с того самого момента, а я не могу спокойно смотреть на Назара. Он молчит, и я боюсь спросить, что там в итоге. Ведь что-то всё-таки есть. Метаюсь между двумя полями, где первое — узнать и второе — не лезь, я извожу себя до белых искр перед глазами.

Он сказал довериться и был максимально деликатен, даже когда мне настоятельно пытались предложить врача, которого притащил управляющий заведением. Я тогда залилась краской до самых пяток, а он сначала у меня спросил, дал возможность выбрать. Благодарность разлилась приятным теплом внутри.

Оказывается, чтобы начинать проникаться этим человеком, мне нужно было окунуться в прорубь.

У нас теперь секрет один на двоих. Мой секрет. Постыдная история с моим участием. И пусть по его словам я не виновата, жертва… Всё равно тошно и горько.

Мама ничего не знает и не узнает от меня, никогда. Я банально не смогу поделиться. Да и как?

Только вот мама всё равно чувствует, обмануть практически нереально. Смотрит внимательно, детали подмечает и молчит. А мне хочется скрыть с глаз в какую-нибудь пропасть. Хотя нет! Пусть это он сгинет! Сгниёт! Всё что угодно, лишь бы ему это аукнулось!

Внутри разливается бескрайняя ярость, вспоротая обидой и унижением. Унижением осознания того, что меня видел практически голой чужой мужчина, что битую и напуганную в полуобморочном состоянии видели другие мужчины, охрана… отец. Мне есть за что ненавидеть Асхата и добродушной я быть не желаю. Не желаю, но вместе с тем боюсь завязки. Мне страшно.

Как бы больно не было, я бы предпочла, чтобы никто никуда не влез. Ни Назар, ни Давид, чьей практически поруганной женой я являюсь. А ещё я не хочу, чтобы этот случай стал достоянием общественности. Чтобы все полоскали меня по углам, сочувствовали, злорадствовали, лезли в это!

Если бы всё зависело от меня — я бы скрыла. Но об этом всё равно узнают, рано или поздно.

Он — наркоман. Это тоже низко и не достойно мужчины, особенно в семье с таким положением, но мне как ни крути хуже. Женщинам всегда хуже. Позор коим заклеймить могут мгновенно. Несправедливо. И откровенно повезло, как не везло тысячам до меня…

Прикусываю губы от чего рана отзывается болью и спускаюсь вниз. Займу руки. В доме писк и визг младших, они раскручивают Фахриду на очередную забаву, а приходящая няня не может отказать.

Заглядываю в гостиную и улыбаюсь, там мама, вытянув ноги меланхолично наблюдает как мелкие рушат дом, а взрослая женщина им потакает. Пока не заметили ухожу на кухню, прихватывая с собой наушники. Я их люблю, но хочется одной спокойной волны.

Спустя полтора часа замешиваю крем и добавляю ещё творожного сыра. В ушах приятный голос поёт про сильную женщину, которая чего-то ждёт. Иногда подпеваю, а под конец и вовсе пританцовываю. Песня сменяется песней, словно по щелчку нейросеть подстраивается под мои внутренние потребности, что ни трек то в самую душу.

В кухне приятно пахнет корицей, а за окном опять снег, кидаю взгляды через стекло на внутренний двор. Красиво. Совсем скоро опустится вечер и начнётся сказка. Переливы лучей, отражённых от снежной глади, начнут отбрасывать блики на стекло. Мне тут нравится. Есть свои плюсы в уединение, начинаешь видеть больше и шире.

Пробую на вкус окуная палец в массу и раздражаюсь. Ни сладко… НИКАК! Внутри всё ещё клокочет, поэтому зло отпихиваю миску. Та с жалобным дзынь падает на пол, и я глаза закрываю, пытаясь справиться с собой. Вспышка агрессии. Синнабоны не помогли.

Пока никто не видел убираю все следы разлетевшегося крема и замешиваю его заново, щедро добавляю сахар, не пробую больше. Знаю. Не понравится. Делаю на автомате.

На чёрном кухонном островке красуется целая тарелка с любимым лакомством сестёр. Запах корицы по всей кухне, я сама им пропахла до пяток. Бабушка нам часто их готовила, запах детства.

Смотрю на красивый гарнитур и поправляю платок на голове. Привыкла так — если кухня, то только как бабушка учила, чтобы волосы ни в лицо, ни в еду. Я даже повязываю его как она, смешная со стороны, выгляжу совсем ни как девушка с обложки журнала, а как обычная простушка в чепчике, если на русский манер.

Прикрываю глаза и хочу крикнуть сестёр, но вовремя вспоминаю, что мама утянула их на улицу, чтобы не мешали под моими ногами и не тянули ничего пока я готовлю. Она знает, что в такие моменты лучше не мешать. Я так успокаиваюсь, своеобразный релакс.

Распахиваю глаза и развернувшись со всего маха утыкаюсь в мужскую грудь.

Мгновенное узнавание.

Мне хватает доли секунд чтобы понять — он. Это он. Он пришёл…

Водолазка светло-серого цвета под горло и лёгкая куртка, светлые джинсы, снег на кротких волосах и такие любимые глаза, которые я ещё не вижу, но точно знаю, что они такие же, как и всегда. Внимательные, горящие, знакомые. Давид в своей манере выглядит так как и всегда. Круто, классно, дорого и так знакомо. Словно из прошлой жизни. От него даже пахнет как из той прошлой жизни, где я счастьем захлёбывалась.

И сейчас захлебнулась. Захлебнулась так, что болью в груди отозвалось.

Быстрый взгляд влево, и я вижу нежный букет в бело-фиолетовом цвете. Красивые цветы и композиция прекрасна, но цвет… Как очередной толчок к краю обрыва. Цвет такой же как у моего костюма… который я надела в тот самый день.

Вскидываю взгляд, и мы замираем, словно не взглядами столкнулись, а с разбега влетели в стену. Моё сердце глухо бьётся, намереваясь рвануть из тела, а он тягуче сглатывает. Кадык дёргается. Мы не виделись несколько месяцев, он не изменился, а я? А я — да. Стала толще, злее и нет радости во взгляде. Я почему-то хочу увидеть в его глазах что-то такое что меня оттолкнёт, увидеть, что я не нравлюсь ему и или что-то в этом духе, но нет, он жадно смотрит на лицо, у него глаза горят похотью, он уже меня раздел и ворвался. Грубо, на грани боли и так тонко чувствуя меня.

Дрожь по телу от воспоминаний, как именно мой муж управляет моим телом. Оно его слушает, ни меня.

Мы молчим. Время идёт. Мысли вскачь.

Стягиваю платок, волосы рассыпались тут же. Он отвлёкся от глаз, на руки мои посмотрел, которыми я волосы пригласила.

Между нами, как бездна, мы друг друга не коснулись, но глаза… Они всё за нас говорят.

Я хотела тогда выяснять, хотела разговора, хотела правды там какой-то! А сейчас… я просто поменяла вектор приоритетов.

Гордость, самосознание, буллинг и что-там ещё модно восхвалять и продавать в социальных сетях слабым психоэмоциональным личностям? Плевать мне на это. У меня жизнь одна, и я хочу потакать своим желаниям не взирая на то, как правильно, поймёт ли это кто-то или нет. Это моя жизнь. Я сама решу, как правильно.

Давид тянется ко мне первый. Поправляет прядь волос, не смело, словно ожидая что оттолкну его или накинусь с обвинениями. Нет… ничего не будет. Я пережила это. Где-то смирилась, где-то глаза закрыла, где-то просто сделала разумный выбор. Бабушка учила, что женщина должна быть гибко и несгибаемой. Осталось только применить теоретические знания в практическое исполнение.

Лёгкое касание кончиками пальцев волос, совсем близко к коже. Но не касаясь. Меня кислотой жжёт от желания ощутить именно его прикосновения. Кожа к коже, чтобы пьянило и трезвило одновременно. Так чтобы и боль и радость, так чтобы плохо и хорошо одновременно!

— Как ты малыш?

Голос с хрипотцой.

И на этом всё. Меня скручивает так, что нет возможности сопротивляться. Хватит уже.

Подаюсь вперёд, врезаясь в него и тянусь к губам, хватаясь за ворот куртки, отмечая контраст. Холодная ткань и горячий он. Или это уже я вспыхиваю словно спичка?

Швыряет цветы куда-то и со стоном прижимает к себе запустив какую-то цепочку алчной жажды по моему телу.

— Бл****ть! — рычит и целует, сминая губы.

Нет, не целует вгрызается в меня.

Стон, всхлип. Я жмусь плотнее позабыв всё на свете. Где, когда и что вокруг. Нас так размазывает эта реальность. Меня скручивает от дикой боли по нему, по рукам этим наглым и всегда алчным, по губам жалящим, по силе тела. Так истосковалась и так хочу вытеснить всё мешающее жить как прежде.

Он меня прижимает, нетерпеливо трётся о живот, пока губы и язык творят что-то невероятное. Не могу отказать себе в удовольствие пройтись руками по спине и рукам. Хочу его. Так хочу, что уже у меня искры из глаз. Наше желание обоюдно и мгновенно. Так воздух вокруг вскипел, что я слышу бурлящую магму на периферии сознания.

Он такой же голодный. Отрывается на секунду, абсолютно безумно смотрит в глаза.

Я лишь толкаю его ближе к двери в кладовую.

У меня дыхание сбитое. Такая же чумная как он. Не в силах оторвать взгляда, утягиваю за собой в маленькую кладовую. Не хочу, чтобы кто-то видел. Похоть так разум туманит, что я бы решила, что нам что-то подмешали если бы не была уверена в том, что это мы сами друг на друга так действуем.

Давид подхватывает за бёдра вклиниваясь между ног, так что у меня стон вырывается из груди. Я чувствую его всем телом и целую куда попаду, ёрзая как сумасшедшая. Словно кошка мартовская при виде того самого кота.

Шорох пряжки, пальцы на внутренней стороне бедра, холодая дверь за спиной, в которую я больно врезаюсь лопатками.

Я вся мокрая и полностью готова к тому, что будет больше. Мне никогда так сильно не хотелось нашей близости как сейчас.

Давид врывается одним махом, и я стону. Сжимает грудь до боли, держит крепко и с остервенением опускает на себя. Я словно кукла в его руках. Податливая, стонущая от нетерпения. Чувствую каждое движение, каждое касание, его дыхание. Сама прикрываю рот рукой чтобы не кричать от наслаждения, чтобы мои сёстры не услышали, чтобы стыдно потом не было.

Но так приятно, так хорошо и так быстро приходит разрядка для меня. Сжимаюсь изнутри, льну к нему подставляя тело, он мнёт его, чуть снизив темп, понимает прекрасно, что нужно уделить время мне и я лишь всхлипываю, утыкаясь в шею дрожа от стимулирующих ласк.

Совсем немного.

Я много не могу — он знает, поэтому целует мой тянущийся к нему рот и стараясь не касаться эрогенных зон, кончает следом. Кончает как привык, внутрь.

Облокачиваюсь спиной о дверь в полной невесомости, чувствуя приятную тяжесть головы на моей груди. Я эгоистка, даже на секунду не подумала, что ему тяжело или не удобно. Что ж будем считать, что это моя маленькая месть.

Тяжело дыша, он отрывает свою голову от моей груди и в полной темноте я слышу:

— Нам нужно поговорить и…

Закрываю рот рукой. Не хочу, чтобы продолжал. Я хочу, чтобы этих бесконечных месяцев ада не было, чтобы мы ещё раз упали в эти безмятежные дни, когда могли заниматься всем чем хотели беззаботно улыбаясь друг другу. Груз пережитого так давит, словно стена, опустившаяся на голову. Но не сейчас, сейчас не хочу. Просто он, просто я и то, что у нас лучше всего получалось в нашей совместной жизни. Он хочет, я знаю.

Провожу пальцами по губам. Мягким и влажным губам мужа, а потом на выдохе в те же самые губы шепчу:

— Хочу ещё.

Чувствую, как он ухмыляется и качает головой.

— Сумасшедшая…

Да… я с этим согласна как никогда.

Мне хорошо, хотя я чувствую, как саднит бедро, многократно задетое в пылу страсти и ткань трусиков, лопнувшая под напором, причинила боль — будет след. Всё как будто бы не существенно. Мне просто хорошо…

Нежно и возбуждающе покусываю шею, пока ладонь по груди проходится, задевая сосок, ловит его и слегка сжимает. У меня очередная волна стона и я в очередной раз себя отпускаю. Его запах, сила, то, как мышцы перекатываются под одеждой, всё это делает из меня слетевшую с катушек похотливую самку.

— Неугомонная, — беззлобно шипит на меня, когда я чуть прокручиваю бедрами.

Мне хочется какой-то дикости, чего-то такого на грани. Я веду себя раскованно, нагло, под стать ему, но не жалею и не краснею.

— Я знаю, что ты делаешь, — останавливает в который раз, перехватывая руки и сжимая.

Улыбаюсь, зная, что в темноте не видит и опять губами к шее тянусь, у него мурашки от этого бегут по коже, а мне словно этого и надо.

В конечном итоге Давид ставит меня на пол, одерживает полы платья прекращая издевательство над собой.

— Аз, я…

Кидаюсь на шею тут же, всей грудью льну, хочу ударить его чтобы молчал, чтобы не проскальзывало вот этого виноватого тона, чтобы он забыл всё напрочь. И я забыла. В груди тлеет злость, но я всё равно обольстительно шепчу:

— Так хочу тебя…

Он матерится, сжимает до боли нижний вариант когда-то идеальных форм и перехватывает ладонь быстро выходя из кладовой.

Ануш застывает с широко распахнутыми глазами, когда мой муж вытягивает нас из подсобки попутно поправляя край водолазки. А ещё она краснее как маков цвет, потому что он берёт и нахальным образом ухмыляется. Девушка пищит извинения, она прекрасно поняла, что только что мы там делали и буквально багровеет от картинок в голове. А я… я начинаю тихо злиться, потому что ревность вспарывает зажившие раны. Если бы не крепко обхватившая мои мальцы ладонь, я бы взорвалась или того хуже. Но нет. Давид тянет меня вверх по лестнице, точно зная куда идёт, хотя я знаю, в этом доме он в первый раз.

В голове мысли бугрятся. Ей он ухмыльнулся, а сам пытался только что мне не поддаться, хотя я точно знаю, что он хочет в данный момент. Меня бесит худощавость одной из помощниц по дому и её щёки красные и то, что он ей понравился. А ещё вышибает из колеи то самое его рвение «поговорить», так и хочется крикнуть ЗАТНИСЬ! Разве мужчины любят это «поговорить», мне всегда казалось — ненавидят. А тут поговорить… Не нужны мне разговоры. Только не разговоры.

Распахивает дверь моей комнаты настежь, нетерпеливо пропихивает уже меня и громко хлопает многострадальной дверью.

Дикость во взгляде и вот уже меня опрокидывает на спину, совершенно нетерпеливо и как-то рвано оглядывает тело. Не отрывая взгляда, снимает куртку и наконец отшвыривает от себя куда-то в сторону. Смотрю как раздевается, привстав на локтях. Смотрю как медленно опускается на меня, как руки сгребают подол платья.

— П*здец как скучал, — опять с хрипотцой.

Откидываюсь на спину прикрывая глаза.

Дальше я сама теряю голову захлёбываясь воздухом, им, всем.

Потому что мой муж может быть любым и сейчас он полное олицетворение того, что не расскажет мама на ночь. Я сама не расскажу. Слишком личное, слишком за гранью.