Брак по расчету. Наследник для Айсберга

Глава 57

Кирилл

Сбрасываю вызов, даже не став слушать гудки автоответчика.

Бесполезно.

Лина в ярости после вчерашнего. И хотя умом я понимаю, что она не права, сердце с этим не согласно.

Блин, да если бы я услышал в её квартире чужой мужской голос, я бы снёс к чертям дверь, не дожидаясь объяснений. Так что, нет, винить её я не могу.

Ничего, в обед ворвусь к ней в офис, как ураган, и всё объясню. Заодно удостоверюсь, что моя девочка поела. Я бы вообще запер её дома до самых родов, но знаю — она не позволит. Да и врач заверил, что причин для паники нет.

Взгляд цепляется за картину на стене кабинета — мамино наследство, самое ценное, что у меня есть. Ей место в пентхаусе, но я там почти не бываю.

Особенно теперь.

Без Лины эти стены давят, а воздух звенит от оглушающей тишины.

Пустота.

Откидываюсь в кресле, закрывая глаза.

Как она там?

Позавтракала?

Её опять тошнило?

Помогло ли то дурацкое имбирное печенье, которое я ей всучил?

Ненавижу, что могу контролировать её состояние только по телефону. Ненавижу мысль, что она проходит через всё это в одиночку.

Я должен быть рядом. Держать её волосы, когда её мутит, разминать отекшие лодыжки, вдыхать её запах.

Скоро вернется Тимур, и на пару недель у неё будет поддержка. Но от этой мысли становится только хуже. Это он, а не я, почувствует первое шевеление нашего ребёнка. Он будет видеть, как округляется её живот. Он будет держать её за руку.

Жгучая, ядовитая зависть обжигает вены.

Она должна жить со мной. Хотя бы до родов. Тимур вечно в разъездах. Ей нужен кто-то, кто будет рядом круглосуточно.

Ей нужен я.

В памяти всплывает вчерашний разговор, то, как опасно и сладко он накалялся, пока не вмешалась эта… Снежана.

Я не поленился, погуглил. У беременных женщин обостряется желание. И чёрт меня дери, если я позволю кому-то другому утолить этот её голод.

Моя женщина.

Мои правила.

Размышления прерывает трель офисного телефона. Нажимаю кнопку, и голос секретарши Елены заполняет кабинет:

— Кирилл Георгиевич, Вас из больницы беспокоят.

Сердце пропускает удар, второй, а потом заколачивается с бешеной силой, словно пытаясь вырваться из груди.

— По какому вопросу? — голос хриплый, чужой.

— Госпожа Князева.

Воздух заканчивается.

Весь.

Будто его высосали из лёгких огромным насосом. Вцепляюсь пальцами в столешницу, в массивное дерево, ищу взглядом мамину картину, пытаясь зацепиться за её спокойствие.

Не помогает.

— Соединяйте.

Через секунду чужой женский голос, имя которой я не запомню, даже если мне приставят пистолет к виску, сообщает, что Лина в больнице. Что она потеряла нашего ребёнка.

Дальше — туман.

Не помню, что она ещё говорила. Не помню, как закончил разговор. В голове одна фраза, выжженная калёным железом: «Она потеряла нашего ребёнка». И она была одна.

Совсем одна.

Звала ли она меня? Было ли ей больно?

Глаза предательски щиплет, и я грубо тру их костяшками пальцев. Мои слёзы ей не помогут.

Только я сам.

Я не бегу — лечу по больничным коридорам, вглядываясь в номера палат. У нужной двери меня встречает врач — блондинка с уставшими глазами.

Голос из телефона.

— Господин Князев?

— Да. — Пытаюсь заглянуть ей за плечо. В щели вижу Лину — она свернулась крошечным комочком на огромной кровати.

— Мне очень жаль. Это было невозможно предотвратить.

Моргаю, пытаясь собрать мысли в кучу.

— Что случилось? Я говорил с ней вчера вечером, всё было хорошо. Кто её привёз? Как она…

— Она приехала на такси. Уже с сильным кровотечением. Выкидыш, скорее всего, произошёл ночью. У таких вещей не бывает причин, господин Князев. Они просто случаются.

Смотрю на неё, стиснув зубы до боли в челюсти, ожидая ещё какой-нибудь банальной чуши, но она лишь сочувственно кривит губы.

— Соболезную вашей потере. Ваша жена может отправляться домой, как только будет готова.

— Она… с ней всё в порядке? Физически?

— Да. Несколько дней будут выделения, как при менструации, но в остальном она здорова. Уверена, дома ей будет лучше.

Киваю, благодарю и врываюсь в палату.

— Лина…

Моё имя срывается с губ, как молитва. Она даже не смотрит.

Падаю на колени у кровати. Провожу пальцами по её щеке, стирая мокрую дорожку, но на её месте тут же появляется новая.

— Прости меня… — шепчет она, и моё сердце разлетается на миллион осколков. Я бы выложил их все к её ногам, если бы это могло забрать её боль.

— Нет, малышка. Нет. Тебе не за что извиняться. — Голос предательски дрожит, но мне плевать.

Она смотрит сквозь меня пустыми, немигающими глазами.

Убираю с её лица прядку волос.

Оглядываю убогую палату.

Ненавижу больницы.

В них умирает надежда.

— Поехали домой.

Она молчит, глядя в стену. Снова касаюсь её щеки, поглаживая нежную, влажную кожу.

— Лина. Милая. Хочешь уехать отсюда?

Она делает судорожный, рваный вдох.

— Д-да…

— Хорошая девочка.

Помогаю ей сесть, подхватываю её пальто и сумку.

— Эд ждёт внизу.

Она встаёт, и её ноги подкашиваются.

— Можешь отвезти меня… к Тимуру?

— Даже не думай об этом, Корасон. Ты едешь со мной. Домой.

— Со мной всё будет в порядке. Не нужно обо мне беспокоиться.

Как же ты ошибаешься, моя девочка. Ты — единственное, о чём я должен беспокоиться.

Сейчас.

Всегда.

Но я молча проглатываю эти слова.

— Я не оставлю тебя одну ни на секунду. А теперь пошли отсюда.

Обнимаю её за талию, прижимая к себе. Слава богу, она не сопротивляется.

В машине она забилась в самый дальний угол заднего сиденья и за всю дорогу не проронила ни звука.

Винит меня?

Имеет полное право.

Я довёл её, бросил трубку и уехал на какой-то идиотский ужин. Я не должен был оставлять её. Не тогда, когда она носила моего ребёнка. Особенно зная её прошлое.

Я подвёл её.

И не знаю, смогу ли когда-нибудь себя простить.

Дома наливаю ей стакан воды. Она осушает его залпом. И замирает посреди кухни — такая хрупкая, потерянная, разбитая.

Мне хочется сгрести её в охапку, прижать к себе и повторять, что всё будет хорошо. Но я не знаю, хочет ли она моих прикосновений. Не знаю, как утешить её, когда моё собственное сердце превратилось в кровоточащую рану, и любое напоминание о том, что мы потеряли, грозит обрушить меня в ту же бездну.

— Я устала, — наконец произносит она. Голос тихий, надломленный. — Пойду прилягу.

— Хорошо. Тебе что-нибудь принести? — морщусь от собственного идиотского вопроса.

Лина качает головой и уходит, как сомнамбула, словно меня и нет рядом. Как только дверь за ней закрывается, падаю на стул и роняю голову на холодную столешницу. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным.

Я бы продал душу дьяволу, лишь бы избавить её от этой боли.

Не в силах сидеть на месте, иду по коридору и замираю у двери её спальни. Прижимаюсь лбом к дереву. Из-за двери доносятся тихие, душащие рыдания, и каждый её всхлип режет моё сердце на части.

Рука сама ложится на дверную ручку.

Войти?

Или оставить её одну в её горе?

Но я ведь и сам тону. И только она одна знает, каково это — захлёбываться этой болью.

Толкаю дверь.

Лина свернулась калачиком посреди кровати, обхватив себя руками, и всё её тело содрогается от беззвучных слёз. Молча ложусь рядом и обнимаю её сзади. Она подаётся назад, растворяясь в моих руках, утыкается щекой мне в грудь, будто это единственное безопасное место во вселенной.

Я держу её, пока она плачет. Её слёзы пропитывают мою рубашку, а мои собственные беззвучно катятся по щекам. И я позволяю себе горевать.

Не только о ребёнке, которого у нас никогда не будет. Но и о будущем, которое могло принадлежать только нам двоим.