Брак по расчету. Наследник для Айсберга

Глава 69

Кирилл

Лина ставит передо мной кружку дымящегося кофе. Терпкий аромат свежемолотых зерен смешивается с запахом ее волос, и у меня на мгновение перехватывает дыхание. Она невзначай касается моего бедра своим, и от этого простого прикосновения по телу бежит горячая волна. А потом она улыбается — широко, искренне, так, что в уголках глаз собираются смешинки, — и мое сердце делает кульбит и ухает куда-то в район желудка.

Господи, во что я превратился?

Улыбаюсь, как идиот, и плавлюсь от одного ее взгляда, будто не суровый мужик, а влюбленный мальчишка.

— Ты рада, что сегодня возвращаешься на работу, Корасон? — спрашиваю, притягивая ее за талию.

Лина энергично кивает.

— Еще спрашиваешь! — ее глаза вспыхивают, как два изумруда. — Мы даже заказали пончики в офис! Отметить мое возвращение.

Притягиваю ее еще ближе, касаясь губами макушки. Вдыхаю этот сводящий с ума запах кокоса и ее кожи.

— Ты и твоя вечная любовь к пончикам, — усмехаюсь.

— Это моя маленькая слабость! — хихикает она. — И ты прекрасно об этом знаешь!

Внезапно реальность напоминает о себе. Беру ее ладонь в свою, перебирая тонкие пальцы с нашим обручальным кольцом.

— Только не забудь, что тебе нужно будет уйти пораньше. Я уже договорился с твоим начальником.

Ее плечи едва заметно опускаются, и я тут же сжимаю ее в объятиях, словно пытаясь впитать в себя все ее страхи.

— Если не хочешь — не ходи, — шепчу, целуя ее в висок. — Никто тебя не осудит.

Лина откидывает голову, и я тону в ее взгляде. Зеленые глаза, обычно полные чертят, сейчас серьезны и бездонны.

— Но ты ведь считаешь, что я должна там быть?

В ее глазах плещется та самая уязвимость, которая каждый раз разрывает мне душу на части.

— Думаю, тебе нужно поставить точку в этой истории, солнышко. Чтобы наконец выдохнуть, — мой голос звучит обманчиво мягко, но за каждым словом — сталь. — Ты за мной как за каменной стеной. И если этот ублюдок посмеет хотя бы косо на тебя посмотреть… — мои пальцы сами собой сжимаются в кулаки. — Я не просто сломаю ему челюсть. Я переломаю каждую кость в его паршивом теле. Тебе стоит только сказать.

Да, я ненавижу ее брата всеми фибрами души. Но, как ни парадоксально, именно этому выродку я обязан тем, что она появилась в моей жизни. И потому, скрепя сердце, я уважаю ее решение не разбираться с ним по-своему. Хотя где-то в глубине души все еще надеюсь, что однажды она передумает.

— Я его больше не боюсь, — шепчет она, но я вижу, как трепещут ее ресницы.

— Еще бы ты боялась, — резко выдыхаю, обнимая ее еще крепче. — Он просто жалкий трус. И если он еще хоть раз посмеет тебя тронуть… — мои глаза темнеют от одной только мысли. — Он пожалеет о дне, когда появился на свет. В следующий раз нож для писем покажется ему детской погремушкой.

Лина резко отстраняется, ее глаза округляются от шока. Блин, я совсем забыл, что она не в курсе.

— О чем ты… Кирилл? — ее голос срывается, в нем звучит укор, смешанный с полным непониманием. Вижу, как часто вздымается ее грудь.

Воспоминания накатывают волной, и я скалюсь, как раненый зверь.

— Руслан рассказал мне, что он с тобой сделал, Лина, — мой голос хрипит от ярости, которую я едва сдерживаю. — Эта мразь должна благодарить всех богов, что до сих пор может ходить.

Лина замирает, каменеет.

Ее губы дрожат, когда она наконец находит в себе силы спросить:

— Но мы же тогда… мы даже не были вместе… Ты сделал это… для меня?

Нежно убираю прядь волос с ее лица и накрываю ее трепещущие губы своими. Поцелуй выходит одновременно нежным и полным обещаний.

— Я жизнь за тебя отдам, Корасон, не моргнув, — шепчу, вжимаясь лбом в ее лоб. — Так что покалечить или прикончить кого-то ради твоего спокойствия — для меня это как выпить чашку кофе.

Ее смех срывается, застревая где-то между нашими телами.

— Знаю, это ужасно — смеяться над тем, что ты пырнул ножом моего брата, но… — она прикусывает губу, пытаясь скрыть улыбку, но в глазах пляшут победные искорки. — Он заслужил.

Согласно хмыкаю, пока мои губы скользят по ее подбородку, спускаясь к шее, к пульсирующей жилке. Она издает тихий, довольный стон, запрокидывая голову и полностью мне доверяясь.

Мой член мгновенно каменеет в джинсах, и она, почувствовав это, тут же подается бедрами вперед, прижимаясь к самому центру моего возбуждения. Из моей груди вырывается глухой рык.

Три проклятых дня.

Три дня она живет со мной, и я не могу ею насытиться — ни ее запахом, ни ее вкусом, ни тем, как ее тело плавится от каждого моего прикосновения.

— Мне… на работу… — ее стон больше похож на приглашение, чем на протест.

Бросаю взгляд на часы.

— У нас еще есть время. Опоздаешь минут на тридцать, не больше, — мои зубы легонько прикусывают нежную кожу на ее шее, и она вздрагивает всем телом.

— Не могу… — ее ладони упираются мне в грудь, но бедра продолжают предательски тереться о мой ноющий пах. — Первый день… так нельзя…

— Может, бросишь на хрен эту работу? — целую ее ключицу, вдыхая мускусный аромат ее возбуждения. — Будешь моей. Личной. Круглосуточной. Готовой в любой момент.

Лина заливается смехом, но ее пальцы впиваются в мои плечи.

— Или, может, это ты будешь моим?

С легким оскалом прикусываю ее плечо.

— Все, что захочешь, Корасон.

— Ммм… заманчиво, — мурлычет она.

С тяжелым вздохом отрываюсь от ее шеи, оставляя последний влажный поцелуй на чувствительной коже за ухом. Моя ладонь со звонким шлепком опускается на ее аппетитную задницу, заставляя ее вздрогнуть, прежде чем я отступаю к своему остывающему кофе.

Лина сияет победной ухмылкой, от которой кровь снова приливает к паху.

— Ох, Алина Леонидовна, — цежу сквозь зубы, сужая глаза. — Вы у меня дождетесь. Особенно сегодня вечером. В нашей спальне.

Она кокетливо опускает ресницы, но в ее глазах горит вызов.

— Буду с нетерпением ждать.

Тонкие каблуки моей секретарши выбивают дробь по мраморному полу, прежде чем она заглядывает в кабинет.

— Ваши гости уже в переговорной.

Кивком отпускаю ее и поворачиваюсь к Лине. Она сидит на краю моего стола, ее пальцы так сильно вцепились в полированное дерево, что костяшки побелели. Накрываю ее руку своей, чувствуя легкую дрожь.

— Готова, Корасон?

Ее веки трепещут, когда она на миг закрывает глаза, но кивок все же следует — едва заметный, но решительный.

— Я с тобой.

Когда она снова открывает глаза, в них целая вселенная — боль, отвага и безграничное доверие.

— Знаю. Просто… ненавижу дышать с ними одним воздухом. Особенно с ним.

— Это последний раз, когда тебе приходится это делать, — мой голос тверд, как сталь, когда я прижимаю ее к себе.

Лина поднимает лицо, и в ее глазах — вся хрупкость этого мира, который я поклялся защищать.

— Обещаешь?

Мои руки смыкаются на ее спине, становясь ее броней.

— Клянусь. У нас впереди потрясающая жизнь, Лина. И в ней для них нет места.

Она прижимается щекой к моей груди, и я чувствую, как колотится ее сердце.

— Я люблю тебя, Кир.

Мои губы касаются ее волос, и меня снова окутывает этот запах кокоса. Запах нашего утра: шум воды в душе, работающая кофемашина, ее смех, когда я ловлю ее за талию на кухне. Эти простые моменты стали фундаментом моего счастья.

— И я тебя люблю, Корасон.

Она делает глубокий вдох, словно ныряет в ледяную воду, и выпрямляется.

— Пойдем.

Переговорная встречает нас мертвой тишиной. Мы входим вместе, наши шаги звучат в унисон, как удары одного сердца на двоих.

Ирина сидит напротив, сложив руки на коленях, с вежливой, ничего не выражающей улыбкой. Для постороннего — образец элегантности. Но мы-то знаем, какая гниль скрывается за этим шелковым фасадом.

Ярослав — ее полная противоположность. Кулаки сжаты так, что шрам на правой руке — тот самый, от ножа для конвертов — уродливо блестит под светом ламп. При виде этого трофея на его руке мои губы сами собой кривятся в хищной ухмылке.

Он не поднимает взгляда. Знает, ублюдок, что мне нужен малейший повод — один неверный взгляд, одно кривое слово, — чтобы перемахнуть через стол и вбить ему в глотку его же собственные зубы.

И это будет только начало.

Алина расправляет плечи, ее подбородок гордо вздернут, но только я чувствую, как ее бедро едва заметно дрожит рядом с моим. Ее нервы натянуты, как струны, но никто, кроме меня, этого не увидит.

Ирина первой нарушает тишину:

— Позвольте узнать, зачем вы удостоили нас своим присутствием, господин Князев? — она намеренно не смотрит на дочь, словно та — пустое место.

Откидываюсь в кресле, моя рука собственнически ложится на бедро Лины.

— Этот вопрос Вам лучше адресовать моей жене, госпожа Рождественская.

Губы Ирины кривятся в подобии гримасы, но она быстро берет себя в руки и поворачивается к Лине с ледяной вежливостью:

— Ну? Зачем мы здесь?

Лина делает глубокий вдох. Ее голос поначалу тих, но с каждым словом крепнет:

— В холдинге Рождественских грядут перемены.

Ярослав взрывается:

— Какие еще перемены? — рычит он. — Бизнес в доверительном управлении, и мы его попечители. Вы не можете ничего менять без нашего согласия.

Лина бросает на меня быстрый взгляд, кончиком языка проводит по нижней губе. Я едва заметно киваю.

Давай, малышка.

Мы репетировали это десятки раз.

— Назначаются новые попечители, — ее голос звенит, как сталь. — Руслан и Дмитрий Князевы.

— Какого хрена⁈ — огрызается Ярослав.

— Вот именно, Ярослав, какого хрена⁈ — парирует она, не моргнув глазом. — Отец создал этот фонд, чтобы защитить нас. Но знаешь, что там есть? Пункт, который позволяет отстранить попечителей, если они растрачивают активы.

Лицо Ярослава искажается, но Ирина его опережает:

— Ты не докажешь растрату.

Губы Лины растягиваются в улыбке, не предвещающей ничего хорошего.

— О, еще как докажу. Семнадцать лет «деловых поездок» по казино. Все эти роскошные машины, купленные якобы для того, чтобы «возить меня и Яну». Когда мы в последний раз просили вас нас подвезти?

Лина делает паузу, позволяя словам впитаться.

— Вы доказали свою некомпетентность. И давайте смотреть правде в глаза: в фонде не осталось ничего, кроме бизнеса, который вы успешно топите. Все документы уже оформлены.

Ярослав бледнеет, но все еще пытается бычиться:

— Мы это оспорим.

Глубокий, раскатистый смех вырывается из моей груди, и Ярослав наконец поднимает на меня глаза — впервые с тех пор, как мы вошли.

— Можешь попробовать, придурок. Но контракт железный. И даже если бы у тебя нашлось основание оспорить решение Алины и Яны… — медленно подаюсь вперед, и стол под моим весом скрипит, — … я затаскаю тебя по судам до конца твоих дней. К тому моменту, как я с тобой закончу, ты будешь стоять на паперти с протянутой рукой.

Его лицо перекашивает, но я не даю ему и слова вставить.

— Альтернатива? — мой голос становится тише и оттого только опаснее. — Мы подаем уголовный иск, и ты сгниешь в тюрьме. Лично мне нравятся оба варианта.

Ирина резко вскидывает руку, прежде чем ее сынок-идиот успевает наговорить себе на еще больший срок.

— В этом не будет необходимости, — ее голос ледяной, но в глазах мелькает страх. — Что это значит для нас? Для бизнеса?

Откидываюсь в кресле, позволяя Лине закончить. Она заслужила этот момент триумфа.

— Как вы прекрасно знаете, бизнес шесть лет работает в убыток, — она кладет перед собой папку и с театральной медлительностью ее открывает. — Но мы с Кириллом изучили отчеты. И знаете что? Его еще можно спасти. Если, конечно, думать головой, а не собственным эго.

Ярослав фыркает, но мой взгляд заставляет его захлопнуть рот. Он буквально кожей чувствует, как истончается мое терпение.

— Новый независимый генеральный директор уже назначен, — продолжает Лина, ее голос звучит твердо и уверенно. — У нее безупречная репутация и целый ряд инновационных стратегий, включая…

— То есть ты просто приводишь в наш семейный бизнес чужого человека и… — начинает Ярослав, но его слова обрываются.

Мой кулак с размаху опускается на стол. Звон подпрыгнувшей посуды смешивается с испуганным вздохом Ярослава, который инстинктивно отшатывается.

— Еще раз перебьешь мою жену, — мой голос опасно тих, — и я так впечатаю твои зубы в глотку, что выплевывать ты их будешь через задницу. Ты меня понял?

Лицо Ярослава приобретает нездоровый, сероватый оттенок. Он судорожно кивает, его кадык нервно дергается.

Поворачиваюсь к Лине, и мое лицо мгновенно меняется — со смертельной угрозы на нежную поддержку.

— Продолжай, Корасон.

Лина дарит мне теплую, благодарную улыбку и снова поворачивается к своим родственничкам:

— У нее множество идей. Мы уверены, что под ее руководством компания вернется к прибыльности. По предварительным расчетам, холдинг выйдет в плюс уже через два года.

Ирина язвительно изгибает бровь:

— То есть теперь попечители — братья твоего мужа, и они проследят, чтобы вся прибыль доставалась тебе?

Лина не дрогнула.

— Вы прекрасно знаете, как работают фонды, мама. При грамотном управлении они приносят пользу всем бенефициарам, — она делает выразительную паузу. — Но ни Руслану, ни Дмитрию от этого фонда ничего не нужно. Как, впрочем, и мне.

Ирина уродливо усмехается:

— Конечно, теперь, когда ты отхватила богатого муженька, тебе от нас ничего не надо.

Лина даже не шелохнулась. Только спина стала еще прямее.

— Одиннадцать лет. За одиннадцать лет я не взяла у вас ни копейки, — ее голос режет, как скальпель. — Мне плевать на эти деньги, мама. Но они нужны Яне. Она заслуживает того, чтобы спокойно окончить университет, а не пахать на двух работах ради оплаты квартиры. Она будет главным бенефициаром фонда. Как и должно было быть с самого начала.

Ярослав брызжет слюной, его лицо наливается кровью:

— А мы⁈

Лина поворачивается к матери с холодной вежливостью:

— Ты будешь получать ежемесячное содержание. Достаточное, чтобы сохранить дом и вести привычный образ жизни. Возможно, чуть скромнее, чем ты привыкла.

— А я⁈ — вопит Ярослав, как обиженный ребенок.

И тут Лина улыбается.

Сладко.

И беспощадно.

— А тебе, дорогой братец, достанется ровно то, что ты заслужил, — она складывает руки на столе, и в ее глазах плещется лед. — Ничего.

Боже, как же я обожаю эту женщину.

Ярослав забывает, как дышать. Его рот беззвучно открывается и закрывается, как у рыбы, выброшенной на берег.

Небрежно пожимаю плечами.

— Расслабься, под мостом жить не придется.

Он с грохотом отшвыривает стул, его лицо искажено гримасой бессильной ярости.

— Вы не можете так со мной поступить! Я тоже бенефициар!

Моя ухмылка становится шире.

— Всегда есть альтернатива: бесплатная камера с решеткой на окне. Государство о тебе позаботится, — наслаждаюсь тем, как он ежится под моим взглядом.

У Ярослава чуть ли не пена изо рта идет. Он вскакивает, стул с треском падает. Мои мышцы напрягаются в предвкушении — одно движение в сторону Лины, и я с наслаждением превращу его лицо в кровавое месиво.

Но Ирина — хладнокровная стерва — хватает его за руку с ледяным:

— Мы уходим.

Она не дура.

Понимает, что у них нет ни единого шанса, и что ей оказали милость, которой она и близко не заслуживает.

Медленно поднимаюсь, застегивая пиджак.

— И прежде чем вы уйдете… последнее предупреждение.

Они оборачиваются, в их глазах — ненависть, смешанная с животным страхом.

— Лина передает свою долю в компании Яне. С этого дня вы больше не часть ее жизни, — мои слова падают, как лезвие гильотины. — Услышите сплетню о нас — промолчите. Захотите попросить денег — передумаете. Решите поиграть в любящую семью, когда у нас появятся дети, — забудете об этой идее.

Делаю шаг вперед, моя тень накрывает их.

— Если вы посмеете потревожить ее снова…

Пауза.

— … я сотру вас в порошок. И после этого буду спать как младенец.

Лина стоит рядом со мной — там, где ей и место, — и переплетает свои пальцы с моими. Последний презрительный взгляд, и Ярослав с Ириной наконец убираются из переговорной.

Как только за ними закрывается дверь, Лина издает долгий, дрожащий выдох и обмякает в моих руках. Крепко обнимаю ее, чувствуя, как ее тело бьет мелкая дрожь.

— Ты была невероятна, Корасон, — шепчу, целуя ее в висок.

— У меня коленки всю встречу дрожали, — признается она, утыкаясь лицом мне в грудь.

— Никто бы и не заметил. Блин, как же я рад, что мне никогда не придется биться против тебя в суде, Утка.

Она смеется, и от этого чистого, свободного звука мое сердце заходится в бешеном галопе, а кровь моментально приливает к паху. Мои пальцы скользят вдоль ее позвоночника, останавливаясь на изгибе бедра.

Лина вздрагивает.

— Ты когда-нибудь занимался сексом в этой переговорной? — внезапно спрашивает она, и в ее голосе звучат хриплые, дразнящие нотки.

Вопрос застает меня врасплох.

Пульсация в паху становится почти невыносимой.

За семь лет, что я владею этим зданием, мне и в голову не приходило трахнуть кого-то в этой переговорной.

Но сейчас.

Сейчас это единственное, о чем я могу думать.

— Пока нет, — мой голос хрипнет, а пальцы сами собой сжимают ее бедро. — Есть идеи?

Лина отступает на шаг, закусывая свою до неприличия соблазнительную нижнюю губу. В ее глазах — опасный блеск, а на губах — хищная улыбка.

— Возможно… — ее голос похож на сладкий яд. Она отходит назад, пока не упирается в кресло во главе стола.

Скользящим движением она отодвигает его и садится. В ее позе — чистая, незамутненная власть.

— На колени, — приказывает она, ее голос низкий и обволакивающий.

Вскидываю бровь, делая вид, что не расслышал.

— Что, прости?

Лина смеется — звонко, дерзко, а ее пальцы лениво скользят по внутренней стороне бедра.

— Ты все прекрасно слышал, Айс. На. Колени. И подползи ко мне.

Качаю головой, но уже чувствую, как стояк болезненно упирается в джинсы.

— О нет, Корасон. Так дела не делаются.

Она встает.

Медленно.

Соблазнительно.

Каждый ее жест выверен, как ход в шахматной партии.

Ее пальцы расстегивают пуговицу на брюках, молниеносный рывок — и ткань скользит вниз, обнажая упругие бедра и тонкую полоску кружевных трусиков.

Лина снимает все, оставаясь передо мной абсолютно голой, и небрежно отпинывает одежду в сторону.

Когда она снова садится в кресло, ее ноги разведены так широко, что я вижу все — каждую блестящую капельку, каждый трепещущий розовый лепесток.

— Я сказала… на колени, — повторяет она, и ее голос теперь — как удар хлыста.

Медленно выдыхаю, мой взгляд прикован к точке между ее бедер — к моему личному раю.

Провожу языком по зубам, пытаясь усмирить пульсирующую плоть. Тело уже отказывается слушаться, застилая разум похотью.

И только этим можно объяснить, почему я опускаюсь на колени посреди собственной переговорной и ползу к ней, как одержимый.

Ее губы растягиваются в довольной ухмылке. Аромат ее возбуждения сводит с ума, заставляя слюну наполнять рот.

— Хороший мальчик, — мурлычет она, когда мои руки ложатся на ее бедра.

Утыкаюсь лицом во внутреннюю сторону ее бедра, вдыхая ее запах, как наркоман, получивший дозу.

— Не испытывай мое терпение, Корасон, — рычу, слегка прикусывая нежную кожу.

Лина вздрагивает.

Ее пальцы впиваются в мои волосы, заставляя поднять голову.

— Ты так потрясающе смотришься на коленях передо мной, Айсберг, — ее голос как шелк по голой коже.

Приоткрываю рот, чувствуя, как учащается ее дыхание.

— Я бы каждый день так стоял, если бы ты захотела, — мои слова звучат как клятва. — Особенно, если в конце меня ждет награда.

Приковываю ее к месту, сжимая бедра, и чувствую, как ее мышцы дрожат от напряжения. Ее вкус взрывается у меня на языке — сладко-соленый, пьянящий, идеальный.

— Кир… — ее стон рвет тишину. Голос срывается, когда я провожу языком по всей длине ее влажной щели, медленно, растягивая удовольствие.

Ее пальцы впиваются в мои волосы, но я не отдаю ей контроль — только сильнее прижимаю ее к креслу, чувствуя, как кожа под ней становится мокрой.

— Кир, пожалуйста, — хнычет она.

— Чья это киска, Корасон? — мой вопрос звучит грубо, почти по-звериному, пока я кусаю ее внутреннее бедро, заставляя ее вздрогнуть. — Скажи мне, чья она?

— Твоя… — ее голос дрожит, срывается на всхлип, когда я резко втягиваю ее клитор в рот, посасывая его, пока она не выгибается дугой с громким стоном. — Всегда твоя!

Поднимаю глаза, заставляя ее смотреть на меня — зрачки расширены, губы приоткрыты, щеки пылают.

— Ты такая красивая, когда умоляешь, — намеренно замедляюсь, проводя лишь кончиком языка по ее набухшему бугорку. Дразню, но не даю разрядки.

— Пожалуйста! — она впивается ногтями мне в плечи, ее тело натянуто, как струна.

Ухмыляюсь, наслаждаясь ее отчаянием, ее трепетом, тем, как все ее существо зависит от моего следующего движения.

И только когда по ее щекам катятся слезы, а ноги дрожат так, что она больше не может их контролировать, даю ей то, чего она так жаждет — быстрые, жесткие удары языка, пока она не начинает кричать, задыхаясь собственными стонами.

Откидываюсь на пятки, облизываю губы и наблюдаю, как она растекается по креслу, словно в ее теле не осталось костей. Боже, до чего же она идеальна.

Наклоняюсь вперед, касаясь губами ее раскаленного уха.

— Переведи дух, Корасон, — мой голос — это обещание боли и наслаждения. — Потому что сейчас я нагну тебя прямо на этом столе и вытрахаю так, что ты на всю жизнь запомнишь, каково это — заставлять меня ползать на коленях.

Ее губы растягиваются в той самой улыбке, полной вызова, что сводит меня с ума.

— Давай же, Айс.

Святые угодники.

Я люблю эту женщину больше жизни.