Бывшие. Кредит на любовь

глава 15

Сознание возвращается медленно, нехотя, будто продираясь сквозь густой, липкий сироп. Первое, что я чувствую — это тупая, ноющая боль в шее. Я лежу в неудобной позе, голова закинута назад. Рот сухой, на языке — противный, горьковатый привкус лекарств.

Я медленно открываю глаза. Потолок. Низкий, белый, с трещинами. Тусклая люминесцентная лампа за решёткой излучает мертвенный, желтоватый свет. Воздух спёртый, пахнет хлоркой, дешёвым дезодорантом и чем-то ещё… Сыростью? Плесенью?

Я лежу на жёсткой кровати, укрытая колючим, синтетическим одеялом. На мне та же одежда, что и вчера: джинсы, свитер, носки. Вчера…

Мысль пронзает мозг, как разряд тока, вышибая остатки оцепенения. Такси . Вежливый водитель. Вода в машине. Невыносимая, сковывающая усталость, накатившая будто ударом по голове. Я заснула. Я заснула в машине незнакомого человека, которого мне подсунул Лёха.

«Господин Вольский распорядился отвезти вас домой».

Гнев, горячий, ядовитый и беспомощный, подкатывает к горлу, сжимая его тисками. Мухин. Вольский. Чёртов кукловод. Это всё он. Его «забота», его показное рыцарство после ночного приступа ярости, его желание поскорее от меня избавиться — всё это оказалось одной большой, продуманной ловушкой. Но куда? Куда он меня отправил? В психушку, чтобы спрятать «неудобную» бывшую жену? В какой-нибудь частный реабилитационный центр для «проблемных» родственников?

Я резко сажусь, и комната плывёт перед глазами, закручиваясь в тёмную воронку. Я судорожно хватаюсь за край кровати, пока волна головокружения не отступает.

Помещение маленькое, почти квадратное. Стеллаж из светлого, дешёвого ДСП. Тумбочка такая же. Дверь, предположительно, в санузел. И… всё. Больше ничего. Ни картин, ни штор. Ни окон. Вообще. Ни одного окна. Я в четырёх стенах, освещаемых только этой жутковатой лампой. Как в камере. Или в самом дешёвом придорожном мотеле, том самом, куда свозят тех, кого не хотят, чтобы видели.

Моя дорожная сумка стоит на полу, у кровати. Я соскальзываю с постели и рывком расстёгиваю её. Внутри всё так же, как я укладывала — джинсы, футболки, туалетные принадлежности. Всё на месте. А вот телефона нет. Я лихорадочно ощупываю карманы джинсов, свитера, шастаю руками по дну сумки, вываливаю всё содержимое на колючий ковёр. Ничего. Ни в одном углу. Ни в одном отделении.

Телефона нет.

Тихий, ползучий ужас, дремавший где-то глубоко внутри, вдруг просыпается, расправляет крылья и с оглушительным рёвом заполняет всё моё существо. Мама. Сегодня у неё операция. Сейчас в эти самые минуты, её, возможно, готовят, везут в операционную. А я… я здесь. Я не с ней. Я не могу ей позвонить, не могу узнать, как всё прошло, всё ли в порядке. Меня нет рядом, когда я нужнее всего.

Идиотка! Тупая, наивная, доверчивая дура! Как я могла так легко повестись? Выпила воды от незнакомца, почувствовала сонливость и… просто отключилась! Не сопротивлялась, не заподозрила неладное, не позвонила сама такси! Я позволила ему, Лёхе, снова, уже в который раз, решать мою судьбу. И он решил. Решил вот так.

Я подбегаю к единственной двери — той, что явно ведёт в коридор — и дёргаю ручку. Намертво. Заперто снаружи. От этой простой, железной истины по телу пробегает ледяная дрожь.

— Эй! — мой голос звучит хрипло и непривычно громко в этой звуконепроницаемой коробке. — Откройте! Что происходит? Выпустите меня немедленно!

Я бью кулаком по холодному дереву, чувствуя, как боль отдаётся в костяшках, но это ничто по сравнению с паникой, сжимающей грудную клетку, не дающей дышать.

Снаружи доносятся шаги. Медленные, тяжёлые, мерные. Кто-то остановился по ту сторону двери. Я замираю, прислушиваясь к бешено колотящемуся сердцу.

— Откройте сию же минуту! — кричу я, снова начиняю колотить в дверь, уже ладонью, уже не чувствуя боли. — Я знаю, что вы там! Где мой телефон? Мне нужно сделать звонок! Вы не имеете права меня здесь держать! Это похищение!

Молчание. Долгое, давящее. Потом — щелчок мощного замка. Дверь открывается, и в проёме возникает тучная, широкая фигура женщины лет пятидесяти в белом, слегка застиранном халате. Лицо у неё крупное, мясистое, с обвисшими щеками и маленькими, свиными глазками. Выражение — абсолютно невозмутимое, отстранённое, будто она смотрит не на человека, а на предмет мебели.

— Успокойтесь, Дарья Сергеевна, — говорит она ровным, безжизненным тоном, не предвещающим ничего хорошего.

— Где я? — перебиваю я её, голос срывается на визгливый, истеричный фальцет. — Почему я здесь? Кто вы такая? Верните мне мой телефон!

— Вы находитесь в частном медицинском учреждении, — женщина делает шаг вперёд, и я инстинктивно отступаю вглубь комнаты, натыкаясь на кровать. — Для вашего же блага. Вам необходим покой и наблюдение.

— Какой ещё покой?! — из меня вырывается нечто среднее между криком и рыданием. — Вы ничего не понимаете! У моей матери сегодня операция! Сейчас, прямо сейчас! Мне нужно быть в больнице! Я должна быть с ней! Выпустите меня!

Видение мамы, бледной, беспомощной на больничной койке, придаёт мне сил. Я делаю рывок, пытаюсь проскочить мимо этой горы плоти в белом халате в коридор. Но она оказывается на удивление проворной. Её толстая, сильная рука ловит меня за предплечье, хватка настолько железная, что у меня перехватывает дыхание от боли.

— С операцией всё в порядке, — её голос по-прежнему ровен, будто она читает с листа. — Всё оплачено. За вашей матерью присматривают лучшие специалисты. А вам сейчас нужно успокоиться и отдохнуть.

— Не трогайте меня! — я вырываюсь, с силой дёргая руку, и отскакиваю к тумбочке. Сердце колотится где-то в горле, в висках стучит. — Отстаньте! Кто вас нанял? Он? Вольский? Скажите этому ублюдку, чтобы он… чтобы он сам сюда приехал и объяснил, что это за цирк!

Женщина не реагирует на мои оскорбления. Её свиные глазки холодно скользят по моему лицу. Она медленно, не спеша, достаёт из кармана халата шприц, уже заправленный прозрачной жидкостью. Длинная, тонкая игла блестит под светом лампы.

— Нет! — вопль вырывается из самой глубины души, рождённый чистейшим, животным страхом. Я отшатываюсь, задеваю тумбочку, и стоящий на ней пустой пластиковый стакан с грохотом падает на пол. — Не подходите! Не смейте! Дайте мне телефон! Хотя бы один звонок! Пожалуйста, я просто должна узнать, как мама! Один звонок, и я сделаю всё, что вы скажете!

Я умоляю. Унижаюсь. Слёзы, горячие и солёные, наконец, прорываются и текут по моим щекам. Но её лицо не выражает ни капли жалости, ни малейшего раздражения. Только холодное, профессиональное безразличие. Она приближается. Я замахиваюсь, чтобы оттолкнуть её, но она парирует моё движение легко, будто отмахиваясь от надоедливой мухи, и снова хватает меня за руку, на этот раз выше локтя, фиксируя её с нечеловеческой силой.

— Вам нужно поспать, — говорит она, и её голос звучит уже где-то очень далеко.

Боль от укола острая, жгучая и невероятно унизительная. Я чувствую, как холод растекается по вене, поднимается к плечу, заливает мозг.

Тьма накатывает стремительно и неумолимо, как лавина. Она гасит панику, гнев, отчаяние и единственную ясную, прожигающую насквозь мысль, что выжигается в сознании: «Лёха… Это всё ты. Ты отнял у меня всё. Даже право быть с матерью в самый страшный час. Я в аду, и ты меня сюда отправил. Я тебе этого никогда не прощу. Никогда».