Бывшие. Кредит на любовь

глава 19

Я лежу под белым больничным одеялом и чувствую, как седативное медленно отпускает свою хватку. Сознание возвращается обрывками, как плохой монтаж в фильме ужасов — рваными кадрами, лишёнными логики, но от этого ещё более пугающими.

Голос Ксюши, приглушённый, будто из-под воды: «Тромбоэмболия... никто не мог предположить...»

Мой собственный крик, разрывающий горло — дикий, нечеловеческий.

Резкая боль от укола в плечо.

И наступающая за этим бархатная, беспросветная тишина.

Медленно открываю глаза. Потолок. Совершенно другой. Не тот, низкий, давящий, из плена, с жёлтой люминесцентной лампой. Не тот, высокий и стерильный, из его пентхауса. Простой, белый, с потрескавшейся лепниной в углу. Обычная больничная палата. Запах антисептика смешивается с запахом остывшей больничной еды, какая-то сладковатая, тошнотворная смесь.

Память возвращается не волной, а ледяным приливом, сковывающим каждую клеточку. Но странно — на этот раз она не вызывает истерики. Вместо неё ощущение полной, абсолютной пустоты. Как будто из меня вынули душу, выскребли всё дочиста и оставили только холодную, мёртвую оболочку, способную лишь дышать и моргать.

Скрип двери заставляет меня повернуть голову. Входит Ксюша. Её лицо — маска осторожной надежды, за которой прячется жалость. Она подходит ближе, и я вижу, как её взгляд скользит по моему лицу, выискивая признаки жизни.

— Ты как? — её голос звучит слишком громко в этой тишине.

Я просто киваю. Мне нечего сказать. Все слова, все эмоции застряли где-то глубоко, под толстым слоем ваты, льда и пепла. Язык тяжёлый, неповоротливый.

— Врач сказал, что ты можешь уже ехать домой. Срстояние стабилизировалось. Всё в порядке. Я договорилась с нашим соцработником, тебя довезут до самого дома. Хорошо?

Дом.

Это слово отскакивает от моего сознания не задерживаясь. Оно кажется таким чужим, таким бессмысленным. У меня нет дома. Есть лишь квартира, которую я в спешке бросила, наивно думая, что отправляюсь навстречу спасению. К нему. К человеку, который...

Мысли обрываю, с силой сжимая веки. Нет. Не сейчас. Не могу думать об этом. Не могу.

Механически подписываю какие-то бумаги, которые она мне протягивает. Одеваюсь в свою старую одежду — те самые джинсы и свитер, в которых меня похитили. От них пахнет пленом, пылью, страхом и чужими руками. Всё это происходит как в густом, беспросветном сне, где я всего лишь марионетка.

Соцработник — молодая, румяная девушка с добрыми глазами — без умолку болтает о чём-то по дороге, пытаясь разрядить обстановку. Я смотрю в окно машины, но не вижу улиц. Вижу лишь размытое пятно из красок и света. Город проносится мимо: яркий, живой, кипящий энергией, но абсолютно чужой. Он существует где-то параллельно, за толстым стеклом, которое отделяет меня от всего мира.

Вот мы останавливаемся у моего старого, обшарпанного дома. Девушка оборачивается ко мне, и на её лице расплывается успокаивающая, профессиональная улыбка.

— Ну вот и дома! Звоните, если что! Не стесняйтесь!

Я киваю, отводя взгляд. Знаю, что не позвоню. Не «если что». Потому что это «что» уже случилось. Самое страшное, что только могло случиться.

Поднимаюсь по лестнице. Ноги ватные, каждое движение даётся с огромным трудом. Сердце стучит где-то в горле, учащённо и неровно. Достаю ключ со дна сумки — холодный, металлический, словно чужой. Вставляю его в замок. Поворачиваю. Раздаётся глухой щелчок.

Дверь открывается.

И на меня обрушивается тишина.

Не просто отсутствие звуков. Это физическое существо, живое и плотное. Оно оглушает, давит на виски, звенит в ушах настойчивым, невыносимым гулом, в котором я слышу, как рушится моя жизнь. Как всё, что было до этого — все надежды, страхи, борьба, любовь, ненависть — обращается в прах и пепел.

Стою на пороге, вжавшись в косяк, и понимаю — это финал. Конец. Больше не за чем держаться, не к чему стремиться.

Остаюсь только я. И эта всепоглощающая, мёртвая тишина.

С трудом отрываю ноги от пола и делаю шаг вперёд. Дверь с глухим стуком закрывается за мной, окончательно отрезая от внешнего мира.

Воздух в квартире спёртый, неподвижный, густой от пыли. Пахнет забвением и одиночеством. Я стою посреди прихожей, не в силах сделать ни шага, и чувствую, как тяжесть оседает на плечах, пригибая меня к земле.

Ноги сами, помимо моей воли, несут меня по знакомому, исхоженному тысячу раз маршруту: прихожая, короткий коридор, кухня. Всё здесь точно такое же, как и тогда, когда я уходила. И в то же время, всё совершенно другое. Изменилась не квартира. Изменилась я.

На автомате ставлю чайник, нажимаю кнопку. Гул нагревательного элемента на несколько секунд прорывает тишину, и я замираю, прислушиваясь к этому простому, житейскому, такому чужому теперь звуку. Он кажется неестественно громким, почти кощунственным в этой гробовой тишине.

Подхожу к окну, раздвигаю тёмные шторы. За стеклом серый, унылый двор-колодец. Пасмурно. Весь мир за окном будто выцвел, лишился красок, кто-то выкрутил насыщенность до нуля. Так же, как и мой внутренний мир. Всё внутри выжжено дотла. Сначала яростью, отчаянием, борьбой за маму. А потом тем уколом и той пустотой, в которую меня погрузили, сообщив новость, перечёркивающую всё.

Мамы нет.

Поворачиваюсь, чтобы взять чашку с открытой полки, и мой взгляд цепляется за маленькую фотографию, прилепленную старым магнитом к холодильнику. Мы с мамой, всего два года назад, в парке. Я пытаюсь вспомнить, что это был за праздник, но не могу. Просто солнечный день. Мама смеётся, зажмурившись от солнца, одна рука обнимает меня за плечи, а другой придерживает развевающиеся волосы. У неё были самые добрые, самые лучистые глаза на свете. Глаза, в которых всегда можно было утонуть и найти утешение.

И вот сейчас, глядя на эти беззаботные, счастливые глаза, тишина внутри трескается. Сначала это просто сдавленный звук, похожий на стон раненого зверя, вырывающийся из самой глубины души. Потом всё моё тело содрогается в одном, непрерывном судорожном вздохе. Чайник на плите с резким щелчком выключается, закипев, но я уже не слышу ничего, кроме нарастающего гула в собственной голове.

Я цепляюсь за край стола, пальцы белеют от напряжения, и тогда из меня вырывается горловой, животный вопль. Тот самый, что копился все эти дни плена, беспомощности, страха и неведения. Он рвётся наружу, неудержимый и разрушительный. Я не плачу. Я рыдаю, задыхаюсь, бьюсь в истерике, выворачивая наизнанку всю свою боль, всё отчаяние, всю чёрную, ледяную пустоту, что заполнила меня до самых краёв.

Стукаюсь головой о холодную металлическую дверцу холодильника. Больно. Острая, физическая боль. И это хорошо. Это хоть какая-то, самая жалкая замена той, главной, душевной боли, которую не унять и не заткнуть никакими страданиями плоти.

«Мама... Мамочка, прости... Прости меня, я не пришла... Я не была рядом... Я не держала тебя за руку...» — я хриплю, захлёбываясь слезами и собственной виной.

Спускаюсь на колени, потом на четвереньки. Ползу по холодному линолеуму, оставляя на полу мокрые следы от слёз. Рыдаю в пол, пока не выбиваюсь из сил окончательно. Истерика постепенно иссякает, сменяясь тошнотворной слабостью и чувством полного, абсолютного опустошения. Я лежу на полу, уткнувшись лицом в холодный линолеум, и не могу пошевелиться. Не могу даже пальцем шевельнуть. Просто лежу и смотрю в одну точку перед собой.

Мысли возвращаются медленно, обрывками, как щепки после кораблекрушения. И ярче всего, чётче всего — его лицо. Алексей. Вольский. Мухин. Лютый. Калейдоскоп имён, масок, сущностей. Весь этот клубок, который привёл меня сюда, на этот грязный пол, к этой невыносимой пустоте.

И тогда ярость вспыхивает вновь. Не ослепляющая, как раньше, а холодная, концентрированная, как кислота. Она разливается по венам, согревая изнутри ледяную пустоту. Он. Во всём виноват только он. Его грязные деньги, его маниакальная, эгоистичная игра, его уверенность, что всё можно купить и всем можно управлять. Это он отнял у меня последнее, что имело значение: возможность быть с матерью в её последние часы. Украл моё горе, моё право держать её за руку, сказать последнее «прости», услышать её последний вздох. Он украл у меня даже это.

Сила возвращается в тело, медленно, нехотя. Я поднимаюсь с пола. Движения снова становятся механическими, но теперь в них есть страшная, неумолимая цель. Сажусь за кухонный стол. Достаю из ящика чистый блокнот и шариковую ручку.

Я не юрист. Никогда не разбиралась в законах. Но сейчас я чувствую себя следователем, который начинает самое важное дело в своей жизни. Дело против главного преступника, разрушившего её мир.

Твёрдой рукой вывожу на чистом листе крупными, давящими на бумагу буквами: «АЛЕКСЕЙ ВОЛЬСКИЙ (МУХИН)».

И начинаю писать. Короткими, рублеными фразами, без эмоций, как протокол:

— Фиктивный брак по принуждению. Использование безвыходного положения.

— Шантаж. Ультиматум.

— Похищение. Лишение свободы. (Сообщники — «Серый» и его группа).

— Косвенная причастность к смерти С.Ц. (матери Д.Ц.) в результате лишения связи.

Я не знаю, будут ли эти пункты иметь какую-либо юридическую силу. Сейчас это не важно. Это мой личный счёт. Мой обвинительный акт. Моя карта, на которой я отмечаю путь к его уничтожению.

Затем я достаю из своей сумки тот самый, смятый, с надорванным уголком, брачный договор. Пластиковая папка хрустит в моих пальцах. Я разворачиваю её и снова вижу его. Не того растерянного парня из прошлого, а уверенного в кожанке, в своём кабинете, с дорогими часами и стаканом коньяка. Эдакий хозяин жизни, покупающий меня, как вещь, на один год. Воспоминание об этом унижении жжёт меня изнутри, смешиваясь с горем, создавая гремучую, ядовитую смесь, которая теперь будет питать.

«Хорошо, Алексей, — тихо шепчу я, сжимая в кулаке листок с обвинениями. — Ты хотел играть? Мы поиграем. Но теперь по моим правилам. Я сделаю всё, чтобы твоя новая, красивая, стерильная жизнь рассыпалась в прах. Так же, как рассыпалась моя».

Подхожу к окну. За стеклом ранний вечер. В окнах напротив зажигаются жёлтые, тёплые огни. Где-то там, за этими стёклами, люди пришли домой. К семьям. К детям. К любимым. К ужину. К любви.

А у меня больше нет уюта в доме. Нет семейного тепла. Нет мамы...

Осталась только эта всепоглощающая, холодная ненависть. И впервые за эти страшные, бесконечные сутки я чувствую, что стою на ногах по-настоящему твёрдо. Потому что ненависть — это не эмоция. Это точка опоры. Это компас. Это цель.

Месть. Холодная, выверенная, методичная, безжалостная.

Она становится моим новым спасением. Моим щитом от пропасти отчаяния. Единственным смыслом сделать вдох и выдох. Единственной причиной дождаться следующего утра.