Бывшие. Кредит на любовь

глава 8

Пальцы сами тянутся к обложке, сердце начинает биться чаще. Я задерживаю дыхание и медленно приоткрываю первую страницу. Боже, что я творю? Мама всегда учила не смотреть в личные записи чужих людей, да я и сама знаю, что это неэтично, но разве можно сдержаться, когда в руки попадает такое.

На первой странице просто цифры, всё почеркано, видно, что считал столбиком, плюсовал, вычитал, листаю дальше. Ещё пара страниц в непонятных мне табличках, судя по равным суммам и датам это самодельный график погашения. В начале таблицы стоит ровный ряд галочек, ниже просто вычёркивание сумм.

Я обращаю внимание на значение цифр, если вначале они были мелкими: 30 тысяч, 50, 80, то после аппетиты должника растут, суммы перепрыгивают рубеж в сто и пляшут уже в районе трёхсот. Здесь уже нет графиков, но есть непонятные мне плюсы и минусы.

Страницы буквально испещрены надписями, я взываю к своей совести отложить, закрыть чужие записи, но на следующем развороте таблицы появляются имена. Моё любопытство меня не покидает, записей тоже много, но между стандартными «Паха — 180тр», появляются непонятные «Кабан — за дело», «Медбрат — помощь», «Ивченко — к/д» и прочая неизвестная мне аббревиатура.

Быстро пролистываю странички блокнота и в самом конце вижу согнутые пополам листы, подписанные моим именем.

— Даш, я у тебя одну вещь забыл, можно войти?

Неожиданный, вежливый стук в дверь отдаётся в моих ушах оглушающим грохотом. Сердце проваливается в пустоту, а потом выныривает бешеным стуком. Нужно положить всё обратно, нужно сделать всё как было.

— Минуту! — выдыхаю я, и голос звучит пронзительно-фальшиво.

Хватаю блокнот. Пальцы деревенеют, отказываются слушаться. Судорожно пытаюсь сложить листы, как они лежали, но крепление пружинка не даёт сделать это быстро, сминая бумагу. Совсем не вовремя. Подгоняю себя, складываю абы как и быстро запихиваю блокнот в ящик, сверху накрыв тем самым мужским журналом. Задвигаю ящик, вскакиваю с кровати к окну и опираюсь руками на подоконник, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

— Входи, — шмыгаю носом, опускаю глаза в пол, пусть лучше думает, что я здесь плакала, а не рыскала по его записям.

Дверь открывается. Алексей на пороге, его высокая фигура занимает весь проём. Взгляд хозяина пентхауса скользит по мне, по комнате и на мгновение цепляется за тумбочку. Мне кажется, он видит всё: и мой испуг, и следы преступления.

— Прости, что помешал, — говорит он ровным, почти безразличным тоном, без тени подозрения. — Просто забыл в тумбочке свой любимый журнал. Ты же не против?

Качаю головой, как я могу быть против, это его дом, его комнаты, его вещи.

Лёша идёт прямо к цели, его шаги уверены и бесшумны. Я замираю, следя за каждым движением. Он не смотрит на меня. Приседает на корточки перед тумбочкой, легко открывает ящик и выуживает из него журнал.

— Без него, как-то не спится. Маленькая слабость. Ничего не могу с собой поделать, люблю красивое.

Он загадочно мне подмигивает, его улыбка недобрая, скорее едкая и насмешливая, словно хочет вывести меня из равновесия или добиться хоть какой-то реакции, но я отвечать не собираюсь, сдерживаю себя, чтобы не отпустить какую-нибудь колкость, жду, когда он покинет комнату.

В этот момент его вторая рука, будто невзначай, снова опускается в ящик. Движение быстрое, отработанное. Я вижу, как край чёрного блокнота исчезает за обложкой журнала. Он поднимается, держа в руках и то, и другое, но так, что блокнот полностью скрыт.

— Больше не помешаю, — кивает он и поворачивается к выходу, зажимая свою добычу под мышкой.

Чуть не попалась, хорошо, что он постучал, а то бы... Перед глазами стоят сложенные вдвое странички блокнота с моим именем. Не успела посмотреть, теперь любопытство прям грызёт изнутри. Почему я в его блокноте с долгами? А может это не я, а какая-нибудь другая Даша, мало ли их сколько в его жизни. Но интуиция подсказывает, что это именно я, и записана я там не просто так.

Ладно, разберёмся.

Отхожу от окна и думаю о том, чем бы заняться. По привычке набираю номер знакомой медсестры, которая работает в клинике, где лежит мама, спрашиваю у неё, как проходит подготовка к операции.

— Дашуль, ты главное не переживай, самое важный этап уже закончен, — как всегда, пытается вселить в меня бодрую уверенность Ксюша.

— Что ты имеешь в виду? — уточняю я, не до конца понимая о чём она.

— Постановка в план операций и назначение врача, ну ты чего? Раз в графике стоит, значит, точно сделают. Я присмотрю за ней, не переживай, хорошо?

— Ага, — произношу почти безжизненно, в носу уже щекочут непрошеные слёзы.

— Не кисни, операция не сложная, завтра твоя мама ещё от наркоза отходить будет, а вот послезавтра приезжай на свидание, уже будет можно. Ну ладно, пока, побежала я. Ты поняла меня, Даш? Послезавтра!

— Ксюш, спасибо большое, — искренне благодарю эту милую и очень отзывчивую девушку, пока мама в клинике, Ксюша мне всё время помогала.

В горле пересохло, решаю пойти на кухню, налить себе стакан воды. Медленно, стараясь не шуметь, открываю дверь и выхожу из своей спальни. Иду босая по тёплой мраморной плитке гостиной, миную стеллаж, диваны, молюсь о том, чтобы Лёша был у себя в комнате, а не на кухне.

Кухня огромная, тёмная, освещена только приглушённой подсветкой гарнитура. Я бесшумно подхожу к шкафу, открываю дверцу. Внутри аккуратно расставлены глянцевые бокалы и стаканы. Беру первый попавшийся, тяжёлый, с широким краем.

Подхожу к холодильнику, подношу стакан к диспенсеру. Ледяная вода с шипением ударяется о дно тут же остужая стекло и покрывая его конденсатом. Стакан вдруг выскальзывает из мокрых пальцев.

Он падает как в замедленной съёмке, переворачиваясь в воздухе. Я застываю, беспомощно глядя, как он описывает дугу и с оглушительным звоном разбивается о кафельный пол. Тысячи осколков вперемежку с водой, разлетаются по всей кухне.

— Раньше у тебя с посудой было аккуратнее.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Он стоит в дверном проёме. Не спит. Как будто ждал.

— Я... я нечаянно, — лепечу я, чувствуя, как горит лицо.

— Не двигайся, — резко произносит он, но уже поздно, я отступаю на шаг назад, и острое стекло впивается в мою босую ступню.