Бывшие. Кредит на любовь

глава 20

Проходит три дня. Три дня я живу в полусне, перемежающемся приступами ледяной ярости. Я не выхожу из квартиры. Не отвечаю на звонки. Ем только тогда, когда голод начинает причинять физическую боль. Всё остальное время я составляю план.

Он висит на стене перед столом, испещрённый стрелками, пометками, вопросами. «Банк Финансовая опора». «Пентхаус». «Серый и его группа». «Суд». Я изучаю в интернете уголовные статьи, читаю о сделках со следствием, о конфискации имущества. Мой разум работает с пугающей чёткостью, как отлаженный механизм. Чувства отключены. Есть только задача.

И вот в один из таких дней, когда я снова сижу над своими бумагами, раздаётся звонок в дверь. Короткий, но настойчивый. Кого принесло?

Сердце на мгновение замирает, потом начинает биться чаще. Страх? Нет. Скорее настороженность. Я подхожу к двери, смотрю в глазок.

На площадке стоит незнакомый мужчина в строгом тёмном костюме. Лет пятидесяти, с невозмутимым, профессиональным выражением лица. В руках у него кожаный портфель.

— Дарья Сергеевна Царёва? — его голос звучит сквозь дверь чётко и вежливо.

Я не открываю.

— Кто вы?

— Меня зовут Артём Викторович. Я адвокат Алексея Николаевича Вольского. Мне нужно с вами поговорить.

Лёд сковывает всё внутри. Адвокат. Конечно. Он прислал своего щёголя, чтобы договориться. Умаслить. Возможно, угрожать. Ярость, горячая и знакомая, подкатывает к горлу. Я с яростью отпираю замок и распахиваю дверь.

— Что вам нужно? — мой голос звучит резко и вызывающе.

Он не моргает. Его взгляд скользит по моему лицу, по беспорядку в прихожей, но ни одна мышца на его лице не дёргается и не выдаёт эмоций.

— Можно войти? Это не займёт много времени.

Я колеблюсь секунду, потом отступаю, пропуская его. Он проходит на кухню, его взгляд на мгновение задерживается на моей «стене доказательств», но этот мужчина ничего не комментирует, а просто ставит свой портфель на стол.

— Я пришёл по поручению моего доверителя, чтобы передать вам пакет документов.

— Отлично, — говорю я, скрестив руки на груди. — Передайте своему «доверителю», что мне не нужны его деньги и не нужны его извинения. Всё, что мне от него нужно, — это увидеть его в камере.

Артём Викторович медленно кивает, как будто ожидал именно такой реакции. Он щёлкает застёжками портфеля и достаёт оттуда толстую папку.

— Алексей Николаевич не просил меня ничего передавать. Ни извинений, ни просьб о снисхождении. Он дал лишь одно указание: передать вам это, как только его арестуют. Без каких-либо условий.

Он протягивает мне папку. Я не беру.

— Что это?

— Документы о безвозмездной передаче в вашу собственность всего своего легально нажитого имущества. Банка «Финансовая Опора». Пентхауса. Брокерских счетов. Депозитов. Всё переоформлено на вас. Справки из Росреестра, выписки из банков — всё здесь.

В воздухе повисает тишина. Я слышу, как в соседней квартире включают телевизор. Слышу, как где-то за окном сигналит машина. Но внутри меня абсолютный, оглушительный вакуум.

— Он... что? — это всё, что я могу выжать из себя.

— Он отдал вам всё, Дарья Сергеевна. Всё, что у него было. С юридической точки зрения это оформлено как дарение. Оспорить это практически невозможно.

Я медленно, будто во сне, протягиваю руку и беру папку. Она тяжёлая. Листы с печатями, подписями, цифрами с шестью нулями. Это не бумаги. Это его жизнь. Всё, что он строил, всё, чем он так гордился, ради чего, как он говорил, «пришлось научиться» ломать людей.

— Зачем? — звучит мой вопрос, и в нём слышна не злость, а полная, абсолютная потерянность.

Этот поступок не вписывается ни в одну из моих схем. Ни в одну логику.

Адвокат смотрит на меня с лёгкой, почти незаметной усталостью в глазах.

— Я передаю лишь факты, Дарья Сергеевна. Не намерения. Моя задача была выполнить поручение. Я его выполнил.

Он щёлкает портфелем, поворачивается и идёт к выходу. Но на пороге оборачивается.

— Есть одно неподписанное приложение. Письмо. Алексей Николаевич оставил его на ваше усмотрение: прочитать или уничтожить. Оно не имеет юридической силы.

И адвокат уходит, оставив меня стоять посреди кухни с папкой, которая обжигает мне пальцы.

Я опускаюсь на стул. Открываю папку. Цифры, адреса, номера счетов. Всё реально. Всё подлинное. В самом конце, без конверта, лежит один-единственный лист, сложенный вдвое. Чистый, без шапки, без подписи.

«Дашка.

Если ты это читаешь, значит, всё случилось так, как я и предполагал. Я не смог вырваться, и меня закрыли.

Не прошу тебя понять или простить. Я просто хочу, чтобы у тебя был выбор. Тот самый, которого я лишил тебя, ворвавшись обратно в твою жизнь со своим безумно эгоистичным предложением.

Эти деньги... они всегда были для меня лишь инструментом. Инструментом, чтобы вернуть тебя. Глупо, да? Я это понял, только когда стало слишком поздно. Когда увидел, как ты смотришь на меня в том кабинете, с ненавистью и ужасом.

Теперь они твои. Хочешь, сожги их. Раздай. Построй на них новую жизнь. Ту, в которой нет меня. Ты свободна. По-настоящему.

Прости за маму. Это моя вина, и я понесу её с собой. Всю».

Я читаю один раз, второй, третий... вновь и вновь перечитываю эти строки, пока сознание начинает эхом их вторить за моими губами. Письмо написано от руки, его подчерком, который я когда-то хорошо знала. Неровным, торопливым, будто он писал это впопыхах, желая непременно успеть.

И ярость, моя верная спутница последних дней, вдруг даёт трещину. На её месте не возникает прощение. Нет. Возникает нечто более страшное и сложное — понимание.

Он не пытается откупиться. Он капитулирует. Он сложил к моим ногам всё своё оружие, всю свою добычу, все свои крепости. Добровольно. Зная, что идёт на верную гибель.

Я подхожу к плите, поворачиваю ручку. Вспыхивает синий огонёк. Я беру письмо. Оно колышется в моих пальцах. Один взмах — и от него останется лишь горстка пепла.

Но я не могу.

Я опускаю руку. Оборачиваюсь и смотрю на свою «стену доказательств». На имя, выведенное крупными буквами. На план мести, который ещё пять минут назад казался мне таким ясным и единственно верным.

И внезапно всё это кажется глупой детской игрой. Маленьким, жалким спектаклем по сравнению с тем поступком, который он только что совершил.

Он отдал мне всё. А что могу отдать ему я? Свою ненависть? Он и так ею владеет.

Я медленно снимаю со стены свои листы с обвинениями. Скомкиваю их в один большой, неровный шар. Подхожу к мусорному ведру и отпускаю. Бумага падает на вчерашние огрызки и чайные пакетики.

Я не знаю, что я буду делать. Не знаю, прощу ли когда-нибудь. Но я понимаю одно: игра действительно изменилась. И теперь мне нужно думать. Но не как жертва. Не как мститель. А как женщина, в руках у которой оказалась судьба человека, который, кажется, действительно любил её. Так уродливо, так страшно, так безнадёжно, как только мог.