Бывшие. Кредит на любовь

глава 4

Не помню, как добираюсь до дома. В ушах всё ещё звенит от его спокойного голоса.

«Выходи за меня замуж».

Каждый раз, когда эти слова всплывают в памяти, по телу проходит волна жара. Унижение. Глубокое, пронизывающее унижение.

Как он мог? Как он вообще мог подумать, что я соглашусь?

Бросаю ключи на тумбу и падаю на стул в прихожей. Руки дрожат. В голове хаос. Образ Лёхи в этом кабинете, в кожанке, со взглядом уверенного хозяина жизни... и мотоциклетный шлем на подоконнике. Как символ. Символ того, что он остался тем же — вечным мальчишкой, просто сменившим игрушки.

Но завтра мне в клинику, и эта мысль не даёт мне расслабиться. К одиннадцати: «Обсудить условия лечения. Или его прекращения». От бьющих под дых слов сводит желудок. Меня тошнит.

Встаю, начинаю метаться по квартире. Моя маленькая однушка кажется клеткой. Подхожу к окну, упираюсь лбом в холодное стекло.

Миллион. У меня всего сто пятьдесят. Сто пятьдесят, собранных по крохам. Вся жизнь мамы оценивается в эти жалкие полтораста тысяч у меня… и в миллион, который есть у него.

«Год — это всего-то 365 дней».

Нет. Нет, нет и нет.

Я порвала с ним пять лет назад. Вычеркнула. Пережила ад, когда приходилось платить по его долгам, отказывая себе во всём. Я ненавижу его. Всей душой. Каждой клеткой.

Как я смогу снова стать его женой? Пусть и формально? Смотреть на него? Называть мужем? Я не актриса. Я не смогу.

Открываю холодильник, смотрю на полупустые полки. Закрываю. Иду в ванную, умываюсь ледяной водой. В зеркале — лицо незнакомки. Бледное, с тёмными кругами под глазами. Вторая ночь без сна. Нервы натянуты до предела.

Снова начинаю ходить по комнате. В голове проносятся обрывки мыслей.

Продать квартиру? Это не быстро. Снизить цену до неприличия и попросить залог? Реальным покупателям это покажется подозрительным, а вот мошенников привлечёт.

Просить у кого-то ещё? Но я уже обзвонила всех. У людей свои проблемы.

Ложиться на пол и просто смотреть в потолок.

«Никакой другой банк тебе ничего не даст. Сто процентов».

Господи, пожалуйста, ну хоть сейчас не напоминай мне о нём!

Поднимаюсь, сажусь за ноутбук. Листаю сайты микрозаймов. Безумные проценты. Адские условия. Но, может... Нет. Это путь в никуда. Я и так уже по уши в долгах перед друзьями.

Снова встаю. Подхожу к шкафу, упираюсь в него лбом. Глаза закрыты. Дышу тяжело.

Мама. Её лицо. Её глаза. Завтра врачи будут решать её судьбу. А я здесь, в своей квартире, и не могу найти выход.

От бессилия хочется кричать. Бью кулаком по дверце шкафа. Боль пронзает костяшки, но она притупляет внутреннюю агонию. Хоть на секунду.

Ноги подкашиваются. Я плетусь к дивану и падаю на него не раздеваясь. В ушах стучит кровь. Перед глазами мелькают лица: мамы, врача, его...

«Соглашайся».

«Нет».

«Спасти маму».

«Предать себя».

Это невозможно. Это невыносимо.

Слёзы, наконец, прорываются. Бурные, горькие. Я утыкаюсь лицом в подушку, стараясь заглушить рыдания. Тело вымотано, разум затуманен. Мысли путаются, распадаются на обрывки.

Я пропадаю из реальности, только бесконечно плачу и всё, больше ничего не чувствую.

Темнота за окном начинает светлеть. Сквозь шторы пробиваются первые лучи утра. Силы окончательно покидают меня. Веки наливаются свинцом.

Я не хочу думать. Не хочу решать.

Последнее, что я чувствую, прежде чем погрузиться в тяжёлый, беспокойный сон, — это леденящий ужас от его правоты. И горький привкус собственного бессилия.

***

Резкий, пронзительный звонок разрывает тяжёлый, беспокойный сон. Я дёргаюсь, сердце колотится где-то в горле. Глаза слипаются, не хотят открываться. С трудом нащупываю на тумбе телефон и подношу к уху.

— Да? — выдыхаю я, и мой голос похож на хриплый, чужой шёпот, в горле так сухо, будто я неделю не пила воды.

— Дарья Сергеевна? Говорит администратор клиники «Эдельвейс». Вы сможете сегодня приехать? Мы вас ждём, — официальный, вежливый и безразличный голос.

Сон как рукой снимает. Я вскакиваю, взгляд выхватывает цифры на телефоне: 10:32.

— Я приеду! — голос срывается, но я уже бросаю трубку и пулей несусь в ванную.

В голове бьёт набат, отчётливый и панический: «Я успею. Я должна успеть. Я не могу опоздать».

Ледяная вода из-под крана на лицо, на шею. Проснуться! Проснуться сейчас же! Пальцы с трудом повинуются, сгребают волосы в небрежный хвост. Про помаду и тональник не может быть и речи. Быстрый рывок в комнату: натягиваю первые попавшиеся джинсы, свитер, накидываю ветровку.

Сумку в руки, телефон, ключи и я вылетаю из квартиры, чуть не забыв захлопнуть дверь. На улице слепящее осеннее солнце. Поднимаю руку, ловлю такси почти сразу.

— Клиника «Эдельвейс», пожалуйста, быстро, — задыхаясь, говорю водителю.

Машина трогается. Я сжимаю руки в кулаки, чтобы они не дрожали, и смотрю в окно, мысленно приказывая светофорам гореть зелёным. Каждая секунда — это пытка. Каждая минута отсрочки, как нож в сердце.

Я должна успеть. Я не знаю, что ждёт меня там, но я должна быть вовремя. Всё остальное — его лицо, его предложение, его миллион — отступает перед одним-единственным страхом. Страхом опоздать.

Такси подъезжает к клинике ровно за пять минут до одиннадцати. Я выскакиваю из машины и бегу к входным дверям, сердце колотится где-то в висках.

— Дарья Царёва, к одиннадцати, — задыхаясь, говорю администратору у стойки.

Девушка с безразличным лицом сверяется с монитором.

— Кабинет двести семнадцать, второй этаж, налево.

Поднимаюсь по лестнице, не в силах ждать лифт. Ноги ватные, почти не слушаются, но я заставляю их идти. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, впиваясь ногтями в ладони и пытаясь скрыть дрожь.

Захожу в кабинет. За столом — три человека: пожилой врач в белом халате, молодая женщина с планшетом и мужчина в строгом костюме, явно представитель администрации. Их лица выражают одну и ту же смесь профессионального сочувствия и деловой холодности.

— Дарья Сергеевна, — начинает доктор. — Вы же понимаете, почему мы вас вызвали.

Это не вопрос. Это констатация. Воздух в кабинете становится густым и тяжёлым.

— Сколько у меня есть времени? — звук моего собственного голоса кажется мне чужим, он дрожит, выдавая весь ужас и отчаяние.

Мужчина в костюме обменивается взглядом с врачом.

— Его нет, — говорит он чётко, без прикрас. — Если завтра к девяти утра мы не получим полную сумму за операцию, квота будет передана другому пациенту. Хирурги не могут ждать. Все плановые вмешательства такого уровня расписаны на год вперёд. Или вы сегодня вносите плату, или...

Его голос обрывается, но неоконченная фраза висит в воздухе, яснее любых слов. «Или мы прекращаем лечение».

Из горла вырывается тихий, сдавленный стон. Я больше не могу держаться. Голова сама падает на прохладную поверхность стола. Веки смыкаются, пытаясь отгородиться от этого кошмара. Внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Безнадёга накатывает тягучей, чёрной волной, угрожая захлестнуть с головой.

— Дарья Сергеевна, мы понимаем вашу реакцию, — слышу я голос врача, мягкий, но неумолимый. — Но ситуация не терпит отлагательств. Нам нужен ваш ответ.

Я поднимаю голову. Перед глазами плывёт. Губы запеклись. Я смотрю на их ожидающие лица и понимаю, что ответа у меня нет. Есть только одна, единственная, немыслимая возможность, от которой меня тошнит.

И я слышу свой собственный голос, тихий и разбитый, но чёткий:

— Я... найду деньги. Завтра к девяти они будут у вас.