Бывшие. Кредит на любовь

эпилог ( пять лет спустя)

Весна в Заозёрье — это не время года. Это событие. Озеро сбрасывает последние клочья льда, земля дышит паром, а воздух звенит, как хрустальный колокольчик, после долгой городской тишины. Я стою на крыльце нашего дома и не могу надышаться. «Нашего». Это слово всё ещё кажется мне чужим и невероятно сладким, как первый лесной подснежник.

В нашем дворе — оживлённый хаос. На старом, выскобленном до желтизны пне восседает Ильинична, бдительно наблюдая за происходящим. Её глаза, прооперированные пять лет назад, теперь видят каждую пылинку, и она этим вовсю пользуется, командуя всем подряд. Алексей, мой Алексей, возится с новой скамейкой у калитки. Рукава закатаны, на лбу — луч от весеннего солнца. Он что-то прилаживает, проверяет уровнем, и уголок его губ подрагивает в знакомой, сосредоточенной полуулыбке. Я знаю эту улыбку. Она значит: «Всё должно быть прочно и правильно».

А между ними, на ещё сырой, но уже тёплой земле, носится наша буря. Наше чудо. Наш Сашка. Ему три с половиной. Он сгусток весенней энергии в маленьких резиновых сапожках. Сейчас его цель — поймать старого, флегматичного кота Ваську, который невозмутимо наблюдает за ним из-под лавочки.

— Сашенька, осторожно, не упади! — доносится голос Ильиничны.

— Папа, папа, смоли, смоли! — кричит сын, и Алексей отрывается от работы, чтобы оценить то, что показывает ему сын.

У них очень глубокие отношения, Сашка всегда бежит сначала к папе и очень расстраивается, если не может ему что-то показать в моменте. А Алексей, в свою очередь, никогда не пренебрегает сыном, он ценит каждую секунду их общения, каждое слово Сашки для моего мужа важное.

Я смотрю на них, и в груди распускается такое тёплое, огромное чувство, что, кажется, вот-вот выплеснется через край. Это не просто счастье. Это — мир. Глубокий, прочный, выстраданный мир.

Пять лет. Невероятно и всего лишь пять лет. Они пролетели не как сон, а как долгий, насыщенный день. После той встречи на кладбище всё пошло не по плану. А точнее, плана не было вовсе. Было только это «достаточно» — знать, что он там, в Заозёрье, и что дверь открыта.

Я начала приезжать. Сначала — вернуть куртку. Потом — привезти что-то из домашней еды. Потом… потом просто так. Без повода. Мы пили чай на том самом, ещё шатком столе. Молчали. Говорили о пустяках. О погоде. О планах на дом. Никто не произносил слов «прости» или «давай попробуем». Мы просто… были рядом. И этого молчаливого присутствия оказалось достаточно, чтобы самые глубокие трещины начали медленно, по миллиметру, срастаться.

Первым шагом к «нам» стал, как ни странно, Виктор, сын Ильиничны. Он так и не смог перестроиться, снова исчез. И когда старушка, уже вполне окрепшая, сказала, что хочет назад, в Заозёрье, к своему дому и к Лёшеньке, вопрос даже не стоял. Она почти переехала к нам. Вернее, жила в своём доме рядом, но в гости заходила по несколько раз за день. И наш дом наполнился не просто жизнью — он наполнился семьёй. Её ворчанием по утрам, запахом пирогов, бесконечными рассказами. Алексей ухаживал за старушкой с той же неброской, железной заботой, что и раньше. А я… я просто помогала. И чувствовала, как что-то каменное внутри меня окончательно тает.

Беременность стала не потрясением, а естественным продолжением. Когда я сказала ему, Лёшка не произнёс ни слова. Просто подошёл, обнял так крепко, что стало больно, и прижал мою голову к своему плечу. А потом всю ночь не спал, постоянно касаясь и гладя мой живот, словно боясь потерять это призрачное счастье. В его глазах был уже не страх, а та самая тихая, всепоглощающая решимость: «Справимся. Вместе».

И вот мы — справились.

Сашка родился крепким, громким, с моими глазами и его упрямым подбородком. И с тех пор тишина в нашем доме — понятие относительное. Она наполнена его смехом, топотом маленьких ног, вопросами «почему» и громким негодованием, если что-то идёт не по его воле.

— Мама! — раздаётся сейчас звонкий окрик, Сашка, забыв про кота, мчится ко мне, спотыкаясь о собственные ноги. Я опускаюсь на корточки, и он врезается в мои объятия, пахнущий солнцем, детским потом и безграничным доверием.

— Всё хорошо, маленький? — шепчу я ему в мягкие волосы, целуя макушку.

Поднимаю взгляд. Алексей отложил инструменты и идёт к нам. В его глазах — отражение всего, что я чувствую. Никакой былой боли. Никакой тени. Только спокойная, абсолютная уверенность и такая любовь, от которой перехватывает дыхание. Он не говорит о ней. Он просто живёт ею. В каждом его движении, в каждом взгляде, брошенном на меня или на сына.

Он подходит, кладёт тёплую, немного шершавую ладонь мне на плечо, другой рукой берёт Сашку, подкидывает в воздух. Сын визжит от восторга.

— Не балуй, уронишь! — строго говорит Ильинична, но на её сморщенных щеках яблочки от улыбки.

— Никогда, — твёрдо говорит Алексей, ловя сына и прижимая к себе, он смотрит на меня поверх головы ребёнка. — Никогда больше.

Я знаю, что он имеет в виду. Не только про то, чтобы не уронить. Про всё. Про то, чтобы не уронить наше хрупкое, выстраданное счастье. Про то, чтобы всегда быть опорой. Про то, что он больше не позволит никому и ничему причинить боль тем, кого любит.

Вечером, уложив Сашку и проводив Ильиничну в её дом, мы выходим на крыльцо. Ночь тихая, звёздная. Он обнимает меня за плечи, я прижимаюсь к нему, к его теплу и надёжности.

— Ни о чём не жалеешь? — тихо спрашиваю я, хотя знаю ответ.

Он молчит секунду, смотрит на тёмную гладь озера вдали, на огонёк в окне дома в Светлом.

— Жалею об одном, — говорит он также тихо. — Что потратил столько лет, чтобы понять простую вещь. Счастье — оно не там, где много денег или власти. Оно здесь. В запахе весенней земли. В крике сына. В твоих глазах, когда ты смотришь на меня без тени былой боли. Всё, что было до этого, — цена, которую я заплатил, чтобы оказаться здесь. И оно того стоило.

Я поворачиваюсь к нему, обнимаю за шею. Целую. Нежно, долго, со всей той невысказанной нежностью, которая копилась годами.

— Люблю тебя, — шепчу я ему в губы.

— И я тебя люблю, — отвечает он, и его голос звучит как клятва.

И мы стоим так, вдвоём под бесконечным звёздным небом, у порога нашего дома. Вокруг — тишина, нарушаемая только криком ночной птицы и нашим синхронным дыханием. Впереди — не идеальная, не сказочная, но наша жизнь. День за днём. С простыми радостями, с маленькими заботами, с огромной, бездонной благодарностью за этот шанс, за этот мир, за эту любовь, которая оказалась сильнее любой ненависти, любой боли, любого прошлого.

Она просто ждала. Пока мы оба не исцелимся настолько, чтобы суметь её принять. И мы приняли. Вместе.

Конец