Бывшие. Кредит на любовь

глава 24

Время теперь становится странной субстанцией. Оно не течёт, а скачет: длинные, тягучие недели оцепенения сменяются короткими, лихорадочными вспышками деятельности. Проходит месяц. Два. Четыре. Я теряю счёт, живу на автомате, просыпаюсь, делаю то, что запланировано, засыпаю снова.

Вещей Вольского в прихожей больше нет. Их отсутствие — не облегчение, а новая форма пустоты. Теперь я спотыкаюсь не о чемодан, а о тишину, которую он оставил после себя. Думала, забуду, вывезу из квартиры, вычеркну из жизни, а по факту — фантом Алексея всё время здесь со мной рядом, именно в том месте, где стоял его чемодан. Я с ним здороваюсь, разговариваю, обвиняю и даже пытаюсь понять... Устала.

Просфора из Заозёрья, которую мне дала соседка Ильинична, лежит на полке, засохшая и твёрдая как камень. Символ обещания, на которое я никак не могу решиться.

Николай Петрович, управляющий банком, становится моим проводником в мир банковских сделок, который теперь принадлежит мне по документам. Мы встречаемся раз в неделю в кабинете №5. Тот самый кабинет. Первое время меня тошнило от одного запаха кожи и дорогого дерева. Теперь просто немеют кончики пальцев.

Учусь. Быстро и яростно, как будто от этого зависит моя жизнь. Может, так оно и есть. Финансовые отчёты, кредитные портфели, договоры рефинансирования. Цифры становятся моим языком. Безопасным, стерильным, не причиняющим боли.

Я провожу первую сделку с его недвижимостью — продажу пентхауса. Через агентство. Они находят покупателя, иностранного инвестора, которому нужен «ключ от города». Сбиваю цену на двадцать процентов, лишь бы это произошло быстрее. Когда деньги падают на счёт, я чувствую не триумф, а физическое облегчение, как будто вырезали из меня злокачественную опухоль. Ту самую, что называлась «жизнь с ним».

Освободившиеся деньги я с помощью Николая Петровича вкладываю в ценные бумаги. Не хочу тратить на себя, а создавать что-то новое я ещё не готова, ничего в голову не лезет. Может, позже, потом...

Моя личная жизнь словно белый шум. Мужчины появляются. Успешные, приятные, предсказуемые. Я даже иногда хожу на свидания, но все они похожи больше на деловые, чем на романтические встречи. Я улыбаюсь в нужных местах, поддерживаю беседу, пытаюсь запоминать, что мне рассказывают, но возвращаюсь в свою пустую квартиру, снимаю туфли и понимаю, что не помню ни лиц, ни имён. Их прикосновения оставляют на коже лишь лёгкий, легко стираемый налёт скуки.

В такие ночи я достаю из ящика письмо. Тот самый листок. Не перечитываю. Просто держу в руках, ощущая шершавость бумаги. Он где-то там. В камере. Его время течёт по другим законам. Медленнее. Тяжелее. Смогу ли когда-нибудь полностью его понять и отпустить? Или так и буду мысленно разговаривать то с Мухиным и его ужасным прошлом, то с Вольским и его нахальством, то с тем самым Лёхой, который смотрел на меня, прожигая кожу насквозь своим взглядом.

Иногда, проходя мимо зеркала, я ловлю своё отражение. Женщина в строгом костюме, с собранными в пучок волосами, с лицом, на котором я научилась не отражать ничего, кроме вежливой концентрации. Кто это? Даша, которую сломали? Или Дарья, что сама себя собрала из осколков, но склеила не совсем правильно?

Проходит год.

Я отмечаю его незаметно. Сижу на балконе с бокалом вина, смотрю на огни города. Год назад в эту ночь он сидел в этом же городе, в своём стерильном пентхаусе, и разбивал всё, что мог достать. Теперь пентхаус продан. Его осколки выметены. А мои — всё ещё внутри, глубоко, откуда я никак не могу их выковырять.

На следующий день я еду в офис. У меня назначена встреча с адвокатом Вольского, Артёмом Викторовичем. Но не по его делу. По одному из активов фонда, созданного на деньги от продажи пентхауса. Но когда деловая часть нашего разговора заканчивается, он откладывает папку в сторону.

— Кстати, Дарья Сергеевна. По поводу Алексея Николаевича. Через три месяца слушания по УДО. Шансы… умеренные. Но есть. Его характеристика от администрации колонии положительная. Алексей Николаевич работает в библиотеке, нарушений нет.

Я киваю, будто речь идёт о погоде.

— Спасибо, что проинформировали.

— Если появится возможность свидания перед слушаниями — сообщить вам?

Я смотрю на него. Лицо адвоката — профессиональная маска, но в глазах читается что-то ещё. Любопытство? Сожаление?

— Да, — говорю я ровным голосом. — Сообщите.

Свидание. Нужно будет смотреть ему в глаза. Слушать его голос. Я не знаю, готова ли к этому. Знаю только, что не могу отказаться. Как не смогла выбросить его вещи тогда.

Выхожу из офиса. Вечерний город обволакивает меня своим шумом, светом, безразличной суетой. Я иду по тротуару, и вдруг среди рёва машин и гулких голосов, мне снова слышится тихий, деревенский голос Ильиничны:

«Место намоленное… души отдыхают…»

Останавливаюсь прямо посредине тротуара. Люди обтекают меня, бросая раздражённые взгляды. Я стою внутри потока, и во мне всё резко замирает. Не мысль. Не решение. Инстинкт. Глубинный, животный зов.

Я ещё не знаю, когда и как. Но знаю, что поеду. Не в Заозёрье. В Светлое. Я хочу увидеть то место. Просто увидеть. Потому что это единственная точка на карте, где я ещё не была, и куда мне, похоже, очень надо. И кто знает, может быть, там я, наконец, пойму, куда мне дальше двигаться.