Бывшие. Кредит на любовь

глава 30

Краска засыхает на полу. Я смотрю на белую каплю, медленно превращающуюся в пятно. Звон колокола к вечерней службе заставляет вздрогнуть. Механически откладываю кисть, иду вымыть руки в ледяной воде во дворе. Пальцы немеют, но это лучше, чем та ледяная тишина, что сейчас внутри.

Отец Симеон выходит из трапезной, когда я прохожу мимо. Он останавливает меня взглядом.

— Алексей. Заходи на чай, когда закончишь.

В его голосе нет вопроса. Есть мягкое, но неоспоримое указание. Киваю.

Возвращаюсь в помещение, заканчиваю красить раму. Движения точные, выверенные. Руки работают, голова пуста. Хорошо.

Иду в его маленькую келью рядом с алтарём. Простое помещение: стол, две табуретки, икона в углу, книжная полка. Пахнет книжной пылью и ладаном.

Он уже наливает чай в две простые кружки.

— Садись.

Сажусь. Чай горячий, обжигает губы.

— Дарья помогает храму уже больше года, — начинает Симеон без предисловий. — Сначала просто переводила деньги. Потом стала приезжать. Привозит книги для воскресной школы, краску, стройматериалы. Никогда не задерживается надолго. Молится у новой иконы и уезжает.

Я молчу, сжимая кружку. Что я могу сказать?

— Вы знаете про нас? — я чувствую, что он знает, иначе бы не позвал на чай, явно сказать что-то хочет.

— Исповедовалась она мне, когда впервые приезжала. Много боли выплеснула, спрашивала, как грехи замолить, я ей помог чем мог.

— Она знала, что я здесь? — спрашиваю наконец, глядя на пар над чаем.

— Да. Я сказал ей на прошлой неделе. После того, как ты пришёл.

— И что она?

— Спросила, зачем. Я сказал, что ты работу просил. Она пожалела тебя.

Глоток чаю застревает в горле. Кашляю.

— Пожалела? Больше ничего?

Отец Симеон смотрит на меня долго, изучающе.

— Нет, Алексий. Больше ничего, и не жди от неё большего пока. Вы оба принесли своё покаяние к одним и тем же стенам. Дальше Господь рассудит.

— Она должна меня ненавидеть.

— Должна? По чьим законам? — он отпивает чай, ставит кружку. — Ненависть — тяжёлая ноша. Дарья устала её нести. Как и ты.

Встаю, подхожу к крошечному окну. Виден двор, тёмные очертания моего уазика.

— Что мне делать? — вопрос вырывается сам, тихий, почти детский.

— Вернуть её хочешь?

— Не знаю, имею ли я на это право...

— Делай, что и делаешь. Работай. Молись, если можешь. Не беги. И не преследуй. Дай ей пространство. Дай себе время, — отец Симеон тоже встаёт, кладёт руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую. — Иногда искупление, Алексей, — это не громкие слова. Это тишина и терпение. Умение ждать, когда раны зарастут. Даже если шрамы остаются.

Возвращаюсь к Ильиничне поздно. Она уже спать легла. Сижу на крыльце, курю. Его слова крутятся в голове. «Не бежать. Не преследовать. Дать пространство».

Значит, так. Новые правила. Я буду работать. Она будет приезжать. Мы будем существовать параллельно. Как два монаха в одном монастыре, давшие обет молчания. Только наш обет — не перед Богом, а перед нашей собственной, изувеченной историей.

Проходит ещё неделя. Две. Три. Месяц. Я вливаюсь в ритм. Утром — работа в храме. Вечером — забота об Ильиничне, мелкий ремонт в её доме, поездки за продуктами. Постепенно начинаю вывозить обгорелые брёвна со своего пепелища. Заказываю новый сруб. Деньги трачу, но это не страшит. Страшит другое.

Каждый раз, когда слышу на улице непривычный для села звук двигателя, всё внутри сжимается. Но она появляется редко. Раз в неделю, иногда реже. Я научился вычислять эти дни по косвенным признакам: отец Симеон просит меня в этот день заниматься работой в дальней части двора или в сарае. Он не говорит прямо, но это его способ дать нам обоим то самое «пространство».

Я видел Дашку ещё раз. Издалека. Она стояла у своей иконы. Я чинил забор в пятидесяти метрах. Смотрел не на неё, а на свои руки, на молоток, на гвозди. Но видел краем глаза её профиль, сосредоточенный и печальный. Она не обернулась.

Мы стали призраками друг для друга. Безмолвными, вежливыми, неопасными.

Однажды, возвращаясь из райцентра со стройматериалами, я застаю у дома Ильиничной незнакомую машину. Городскую, дорогую. Сердце ёкает, она? Но из машины выходит не она. Выходит Артём Викторович, мой бывший адвокат.

Он в строгом пальто и шарфе, выглядит чужеродно на фоне деревенского пейзажа.

— Алексей. Нашёл тебя.

— Что-то случилось? — первый, инстинктивный вопрос.

— Всё в порядке. Можно поговорить?

Усаживаемся в салон его авто, продолжаем беседу.

— Дарья Сергеевна просила передать, — говорит он, снимая перчатки. — Она продаёт пакет ценных бумаг. Тот, что ты ей передал. Хоть юридически всё оформлено на неё, но ей нужно твоё нотариально заверенное согласие на операцию. Формальность, но необходимая.

Внутри всё холодеет. Продаёт. Значит, решила избавиться. Окончательно. Бросить моё наследство, как горячий уголь.

— Почему? — спрашиваю я, и голос звучит глухо.

— Не вдавалась в подробности. Сказала, что хочет вложить средства во что-то «осязаемое». В благотворительный проект. Конкретно — в строительство нового корпуса для детской больницы в райцентре. Сумма крупная.

Я молчу, переваривая. Не потратила на себя. Инвестирует в больницу. «Осязаемое». Она хочет видеть результат. Не цифры на счету, а стены, которые спасут чью-то жизнь. Икону она уже купила. Теперь — больницу.

— Где подписать? — спрашиваю я.

Артём достаёт из портфеля бумаги. Я бегло просматриваю. Всё чисто. Подписываю, не глядя, в указанных местах.

— Передай ей… — начинаю я и замолкаю. Что передать? «Молодец»? «Прости»?

Артём ждёт, его лицо — профессиональная маска.

— Передай, что я согласен. И что… пусть делает так, как считает нужным.

— Передам.

Он уезжает. Я остаюсь сидеть на крыльце, жадно затягиваясь уже не первой сигаретой. Дашка перечёркивает последнюю формальную связь между нами. Теперь у неё будут её деньги, вырученные от моих. А у меня — пепелище, слепая старуха и работа в храме, который она спонсирует.

Ирония ситуации настолько горькая, что хочется зарыдать или захохотать. Но я ничего не делаю. Просто сижу. Потом встаю, иду пилить половые доски для нового сруба. Каждый распил — это звук разрыва. Чистый, окончательный.

Вечером, когда уже темнеет, смотрю на дом Ильиничны. Она вяжет что-то под лампой. Простая, тёплая картина.

И вдруг понимаю: это и есть моя новая жизнь. Не та, о которой мечтал. Не та, которой боялся. Просто жизнь. С работой, с долгом, с тишиной. Без неё. Но и без той ярости и боли, что пожирали меня изнутри. Есть просто усталость. И странное, плоское спокойствие.

Может, отец Симеон прав. Может, это и есть тот самый покой, который обещают стены храма. Не счастье. Не забвение. А просто — возможность дышать дальше. День за днём. Удар топора за ударом. Поездка за поездкой.

И если где-то там, в своём городе, она находит свой покой в том, чтобы строить больницы и обновлять храмы… что ж. Пусть. У каждого свои способы залатывать раны.

Я смотрю на тёмное небо, усыпанное звёздами. Они холодные, безучастные, вечные. Как и эта тишина во мне. Тишина после битвы, которая проиграна, но после которой, как ни странно, всё ещё можно жить. Просто жить.