Бывшие. Кредит на любовь

глава 29

Утром еду за машиной. Нужно начинать новую жизнь. Ту, в которой я буду тенью даже в месте, предназначенном для света.

Покупка машины занимает два дня. Встречаюсь с тремя продавцами в райцентре. Третий вариант — старый, но честный уазик «буханка». Ржавчина по порогам, зато двигатель ровный, полный привод, и цена смешная. Беру его. Плачу налом. Доволен, для просёлочных дорог самая подходящая машина.

За рулём чувствую себя чужим. Четыре года не водил. Дорога кажется слишком широкой, слишком быстрой. Но к концу пути привыкаю. Руки всё помнят.

Подъезжаю к дому Ильиничны, сигналю. Она выходит на крыльцо, щурясь в мою сторону.

— Это я, тёть Валь! — кричу из окна. — Поехали кататься!

Её лицо расплывается в улыбке, какой я не видел давно. Усаживаю её на пассажирское сиденье, пристёгиваю, как ребёнка.

— Вот, теперь свои колёса. Ко врачу, в храм — без проблем.

— Ох, Лёшенька… — она гладит потрёпанный пластик панели, и у неё наворачиваются слёзы. — Спасибо, родной.

На следующий день — первая работа в храме. Встаю затемно, чтобы быть там до начала утренней службы. Хочу успеть начать до того, как… до того, как она, возможно, появится.

Отец Симеон уже ждёт во дворе. Видит «буханку», кивает одобрительно.

— Работа найдётся, не волнуйся. За зиму много накопилось. Сегодня начнём с дров.

Он ведёт меня к поленнице за амбаром. Гора неколотых брёвен. Идеально. Физический труд, шум, усталость — то, что нужно для моей головы, уставшей от вечного шума мыслей.

Достаю из багажника новый топор, купленный вчера. Первый удар — звонкий, точный. Щепки летят на снег. Мускулы на спине и плечах напрягаются, жалуются после лет бездействия, но боль — хорошая. Она заземляет. С каждым ударом голова очищается. Только я, топор, дерево. Никаких мыслей. Никаких лиц.

Работаю несколько часов. Рубашка промокает потом, несмотря на мороз. Складываю поленья в аккуратные штабеля. Создаю порядок из хаоса — маленький, примитивный, но порядок. Это успокаивает.

Слышу колокол на утреннюю службу. Звон чистый, ледяной, разливается по селу. Останавливаюсь, опираюсь на топорище. Из ворот храма выходят первые старушки. Даши среди них нет.

Отец Симеон выносит мне кружку чая.

— Не торопись. Работа не волк. Важно делать с молитвой в сердце, а не со злостью в руках.

— Со злостью на себя тоже нельзя? — спрашиваю, отпивая горячее.

— Особенно на себя. Себя простить — самое трудное. На то воля Божья, всё приходит вовремя, именно тогда, когда ты к этому готов. Всё будет, Алексей, будь терпелив.

Симеон уходит, а я допиваю чай, возвращаюсь к работе. Но теперь ритм сбит. Слушаю, как из храма доносится протяжное, печальное пение. Не понимаю слов, но мелодия ложится прямо на душу, на ту самую ноющую рану.

Потом служба заканчивается. Люди начинают выходить. Я отворачиваюсь к поленнице, делаю вид, что усердно работаю. Краем глаза вижу их: бабушки в платочках, мужики. Обычная сельская община. Её опять нет.

Чувствую и облегчение, и странную, предательскую горечь. Значит, она не приезжает каждый день. Значит, у неё есть своя жизнь там, в городе. Конечно. Она не могла всё бросить и поселиться здесь. Она лишь помогает. Издалека. Как благотворитель.

Дорабатываю до обеда. Отец Симеон зовёт в трапезную. Простая еда: щи, картошка, хлеб. Ем молча. Он не расспрашивает. После обеда даёт новое задание — чинить скамейки в воскресной школе.

Весь день я настороже. Каждый шорох, каждый звук подъезжающей машины заставляет внутренне сжиматься. Но её нет.

Возвращаюсь в Заозёрье затемно. Ильинична ждёт с ужином. Рассказывает, что соседка заходила, принесла пирогов. Жизнь здесь течёт медленно, по кругу.

— Как в храме? — спрашивает она.

— Нормально. Дрова колол, скамейки чинил.

— А… Дарью свою не видел?

— Не моя она, тёть Валь, — отвечаю слишком быстро. — Не моя.

Ложусь спать рано. Завтра снова вставать затемно. Завтра снова буду прятаться за работой, прислушиваясь к чужим шагам.

Так проходит неделя. Я становлюсь частью пейзажа в Светлом. Меня уже знают в лицо. «Новый работник у отца Симеона». Помогаю носить тяжёлое, чищу снег, начал готовить стены трапезной к покраске. Работаю, пока тело не немеет от усталости. Домой возвращаюсь, ем, сплю. Цикл.

Её я больше не вижу. Начинаю думать, что тот раз в магазине был случайностью. Призраком. Может, она и правда только переводит деньги, а в Светлое приезжает раз в год. Может, нечего бояться, мы больше не встретимся.

Но однажды, в пятницу, всё меняется.

Я крашу рамы в том самом помещении воскресной школы, которое выходит окнами на главные ворота. День солнечный, морозный. Слышу, как на двор заезжает машина. Ровный, мягкий звук хорошего двигателя.

Инстинктивно отступаю от окна вглубь комнаты, в тень. Смотрю украдкой.

Из тёмного седана выходит она.

Даша. В длинном сером пальто и сапогах на плоской подошве. В руках — два больших бумажных пакета. Она выглядит сосредоточенной, деловой. Не оглядывается по сторонам, сразу идёт к крыльцу трапезной, где её уже ждёт отец Симеон.

Они о чём-то говорят. Он улыбается, берёт один пакет. Потом она передаёт ему второй. Разговор короткий. Она кивает, что-то говорит. Потом поворачивается и… смотрит прямо в моё окно.

Я замираю, вжимаюсь в стену. Но слишком поздно. Наши взгляды встречаются.

На её лице нет шока, как тогда в магазине. Есть усталое, глубокое понимание. Она знала. Отец Симеон, наверное, сказал. Царёва смотрит на меня несколько секунд. Без злобы и агрессии. Просто… принимая факт. «Да. Ты здесь. Я понимаю».

Потом она медленно, очень медленно кивает. Один раз. Как тогда в магазине. Тот же жест. Не приветствие. Не прощение.

И разворачивается. Садится в машину. Уезжает не оглядываясь.

Я стою у окна, в руке застыла кисть, с которой капает белая краска на пол. В груди — странная, тяжёлая пустота. Не боль. Не облегчение. Тишина после долгого ожидания взрыва, который так и не произошёл.

Она видела меня. Узнала. И просто уехала.

Значит, вот как это будет. Мы будем существовать в одном пространстве, разделённые стенами, временем и всей нашей историей. Она будет привозить помощь. Я буду её принимать и превращать в дрова, в крашеные стены, в порядок. Мы не будем говорить. Не будем подходить. Будем лишь изредка пересекаться взглядами, как два призрака в намоленном месте, каждый со своим грузом вины.

И, возможно, это и есть та самая милость, на которую я могу рассчитывать. Не прощение. Не забвение. А просто — молчаливое, общее право находиться здесь. В тишине, где души, говорят, находят покой.

Даже если наши души находят его по разные стороны одной и той же тихой стены.