Бывшие. Кредит на любовь

глава 26

— Лёшенька, ты что ли? А я смотрю-смотрю, кто там ходит, никак не разгляжу, — на крыльце соседнего дома фигура бабушки-соседки, которую я просил за домом матери приглядывать.

— Тёть Валь, это я, — отвечаю на взволнованный голос старушки, — А что здесь случилось? Давно пожар был?

— Ой, горе-то какое, горе, Лёшенька! Не уберегла. Прости ты меня. Недоглядела…

Иду к соседке на участок и понимаю, что тётя Валя совсем не та, какой я её помню. Постарела сильно, и глаза такие белёсые стали, смотрит, а как будто не видит.

— Тёть Валь, что с тобой, что с глазами? Ты чего, ослепла, что ли? — рывком подлетаю к старушке, смотрю в её лицо, а она плачет и постоянно шепчет, прося у меня прощения. — Пойдём в дом, замёрзнешь, чего неодетая на улицу выбежала, пойдём.

Обнимаю её за плечи, она как была в домашнем, так и вышла, только шаль на плечи накинула, веду её на крыльцо, старушка очень плохо видит, поднимаемся по ступеням, и там она уже по стеночке самостоятельно шагает на кухню.

— Ой, родненький, всё же ночью случилось, я даже не поняла как, слышу только, мужики орут, и шифер стреляет, к окну бросилась, а там… Я же туда даже не ходила, и печь не топила, нечему там вспыхнуть-то было. Лёшка, невиноватая я…

— Тише, тише, тёть Валь, ну ты чего, я же тебя не виню. Успокойся, — она утирает старые глаза платочком, а слёзы не кончаются. — Давай чайник поставлю, сейчас чаю попьём, и ты мне всё расскажешь. Не плачь только. Я тебя не виню, клянусь.

Потихонечку старушка начинает успокаиваться, всё ещё всхлипывая и поминая Бога. Я грею чайник, разливаю по кружкам, сажусь напротив за стол и первым делом про глаза спрашиваю. Валентина Ильинична отнекивается, будто это неважно, но я настаиваю.

— Дом уже не вернёшь, он сгорел, что говорить, а тебе можно помочь, ты поживёшь ещё, рассказывай, что по здоровью.

Ещё немного повздыхав, старушка начинает рассказ:

— Это случилось три месяца назад, прямо ночью, ни с того ни с сего. Пожарные написали в акте, что проводка. А там, Лёш, и электричество отключено было, на всякий случай. Я специально Михалыча просила, он на щитке отключал. А этим чертям не докажешь. Привыкли, раз дом деревянный, то проводка. Как теперь жить-то?

— Ладно, тёть Валь, разберусь я с домом, не переживай. С тобой-то, что случилось, — добиться от старушки внятных объяснений никак не получается.

— А мне чего? Я уж старая. Доживу как-нибудь, — отмахивается она, явно не желая меня посвящать в свои беды. — Вот ты-то без дома остался. Как теперь?

— Сын давно у тебя был? — вспоминаю Виктора, он старше меня лет на пятнадцать, должен же за матерью приглядывать.

— У Витьки семья в городе, дети, жена, чего ему ко мне ездить, так, звонит иногда, и ладно.

Вздыхаю со злостью, себя вспоминаю, сам за своими гулянками мать упустил. Если б вовремя обратил внимание не её здоровье, может, живая была б, а так… Эх…

— В больницу ходишь?

— А чего мне больницы эти, к нам Ирочка из Светлого приходит давление мерить. Она мне и таблетки приносит.

— А глаза? Ты же раньше хорошо видела, тёть Валь, что с глазами?

Вздыхает, отмахивается, отворачивает лицо к окну.

— Ладно, — понимаю я, что от неё ничего не добьёшься. — Давай так: я сегодня у тебя переночую, а завтра сам в Светлое схожу, найду там эту Ирочку и расспрошу её, раз ты мне не отвечаешь.

Сидим молча, каждый о своём думаем, я насчёт пожара. Три месяца назад Артём добился наконец УДО, решение было принято, осталось досидеть срок и меня выпускали. Вот тогда, видимо, кто-то и захотел мне отомстить за сдачу Серого. Дом матери последней недвижкой на мне был. Остальное всё Дашке отписал.

— Алёш, а ты где так долго пропадал? Времени то прошло сколько? Раньше каждый квартал заезжал и чаще, а сейчас поди лет пять не был?

— Четыре, тёть Валь. Работа такая. Занят был сильно. Но теперь чаще к тебе буду заходить, не переживай.

— А она к тебе приезжала. Твоя бывшая. Дарьюшка, — Ильинична говорит это тише, словно не до конца уверена, нужно ли мне это сообщать.

— Когда? — эти слова как тупой гвоздь в голову. — Зачем приезжала?

— Вещи какие-то привозила, я ей ключ от дома давала. Эх... Всё сгорело…

— А что говорила? — спрашиваю Ильиничну, пока та снова не расплакалась.

— Ничего не говорила, только с тоской такой смотрела, словно весь мир похоронила. Она давно приезжала, очень давно, даже не помню когда. И уехала быстро. Вот такие дела, Лёшка. Такие дела.

Машинально пью из кружки горячий кипяток с бледной заваркой на мяте, думаю. Скорее всего вещи из пентхауса привозила, перед продажей, а это реально давно было. Артём мне говорил про единственную её сделку, и то, себе не взяла, всё в бумаги вложила. Не понимаю. Если ненавидит, зачем бережёт?

Ещё какое-то время беседуем с Ильиничной, она мне рассказывает деревенские новости, кто с кем войну ведёт, кто уехал, а кто, наоборот, вернулся и строится, про Светлое вспоминает, что сейчас в храм дойти одна не может, снова плачет.

Как за окном начинает темнеть, старушка собирает нехитрый ужин на двоих, вместе едим и укладываемся спать. Утром пойдём в Светлое вместе. И в амбулаторию сельскую её отведу, и в храм наведаемся. Может, хоть там меня отпустит. Там всё по-другому, даже дышится свободнее. Пойдём к отцу Симеону.