Бывшие. Кредит на любовь

глава 6

(Алексей)

Дашка вылетает из кабинета, хлопнув дверью так, что стёкла дребезжат. Я остаюсь один. Маска холодной уверенности спадает мгновенно, в кабинете тишина.

Сжимаю кулаки так, что костяшки белеют. Чёрт. Всё не так. Всё пошло не по плану. Я видел её глаза: это была не ненависть, это был животный ужас. А я, как последний подонок, воспользовался этим. Пытался казаться непробиваемым, а внутри всё горело.

Она думает, я не вижу, как она дрожит. Вижу. Каждый её вздох, каждое движение отдаётся во мне физической болью. Когда у неё ноги подкосились, мне потребовалась вся воля, чтобы не броситься к ней. Вместо этого я отодвинул стул ногой. Идиот.

А этот коньяк... Наливая, видел, как рука Дашки трясётся. Отмерил в стакан ровно столько, чтобы не сломать её окончательно. Она не любит алкоголь, во всяком случае раньше не любила, а сейчас так быстро согласилась, видимо, совсем в отчаянии.

До сих пор не могу её отпустить. Люблю. Все эти пять лет. Каждый день. Именно поэтому и не могу подойти просто так. Не могу сказать: «Даш, я всё исправил, я другой человек». Потому что я не до конца другой. Прошлое не отпускает, оно грязное, опасное, совсем не для её нежной сути. Свою тёмную сторону только я вытяну. И если она узнает, кем я был до недавнего времени, будет меня ещё больше презирать.

Бежаь от меня надо, не оглядываясь. Бежать сверкая пятками.

Но когда я увидел её заявку в системе... Увидел отказ... Узнал про маму... Понял, что это шанс, единственный способ войти в её жизнь снова: жестокий, грязный, но зато безошибочный.

«Переезжаешь ко мне».

Чёрт, вышло ужасно. А я ведь просто хочу... защитить её. Мой дом — единственное место, где я могу быть уверен, что к ней не придут те, с кем мне когда-то пришлось иметь дело. Там она будет в безопасности, но я не объяснил, я преподнёс это как ультиматум, как похищение.

Дашка смотрела на меня, как на монстра. До сих пор её взгляд кожей ощущаю. И видел я в её глазах не себя сейчас, а того самого Лёху Мухина, который снова всё испортил. Только теперь у этого Лёхи есть деньги и власть, чтобы причинять боль более эффективно.

Подхожу к окну, упираюсь лбом в холодное стекло. Где-то там она, разбитая, ненавидящая меня ещё сильнее.

Операция её мамы будет оплачена сегодня. Независимо ни от чего. Даже если она передумает и не переедет. Это не часть сделки. Это искупление.

Поворачиваюсь, беру со стола её экземпляр договора. Дашкина подпись нервная, рваная. Совсем не такая, как раньше, когда она подписывала наши открытки на свадьбу.

Я помню целый ворох картонных листков, в каждом из которых она аккуратно выводила нашу общую на тот момент фамилию Мухины. Даша не любила её, но любила меня, сейчас она снова Царёва, как до брака, а я Вольский, по двоюродному деду.

«Начинаем нашу маленькую игру», — сказал я ей.

Враньё.

Это не игра. Это моя попытка всё исправить. Даже если она будет ненавидеть меня все эти 365 дней. Даже если, в конце концов, уйдёт. Хотя бы год, но она будет со мной рядом, и я постараюсь не просрать этот шанс.

Я буду стараться, каждый день стараться, и может, за этот год я смогу стать тем человеком, который заслуживает её прощения. Ну или, по крайней мере, смогу стереть с себя самое тёмное, чтобы просто иметь право дышать с ней одним воздухом.

Набираю секретарше.

— Анна, отмените все встречи на сегодня. Я уезжаю. Да, даже Чеварыкина, придумайте что-нибудь, чтобы он не подумал будто я его динамлю. Всё.

Глупо отменять бизнес-встречи из-за женщины, нерационально, но я сейчас точно не блесну красноречием на переговорах. Вся голова Дашкой занята. Не могу ни о чём другом думать. Только о ней.

(Дарья)

Дверь лифта закрывается, прислоняюсь спиной к металлической стенке, и наконец рыдания вырываются наружу. Тихие, удушающие, от которых сводит живот. Я только что продала себя. Подписала контракт. Стала вещью.

«Переезжаешь ко мне. Сегодня».

Эти слова звенят в ушах, как набат. Животный ужас, холодный и липкий, сковывает всё тело. Я не могу. Я не могу жить с ним. Дышать с ним одним воздухом.

Добираюсь до своей квартиры на автопилоте. Запираюсь на все замки, как будто он уже сейчас может прийти. Потом просто сползаю на пол в прихожей и сижу, уткнувшись лбом в колени. Время теряет смысл.

За тяжёлыми мыслями, не замечаю как вечереет. На улице сгущаются сумерки, я сижу в темноте, смотрю в окно. Телефон молчит. Мама... Операция завтра. Деньги он перечислил, подтверждающая смс от клиники пришла. Значит, его часть сделки выполнена. Теперь моя очередь.

«Если не согласна, ещё есть время отказаться».

Отказаться? И лишиться шанса спасти маму? После того как он уже заплатил? Нет. Выбора нет. Его просто не существует.

С глухим чувством обречённости поднимаюсь с пола. Включаю свет. Иду к шкафу, достаю дорожную сумку и начинаю механически складывать вещи: джинсы, футболки, никаких платьев, никаких намёков на то, что это может быть похоже на переезд к мужу. Это не переезд. Это эвакуация в лагерь врага.

Каждая вещь в сумке — это капля стыда. Я предаю саму себя. Свою гордость. Свою ненависть.

Беру телефон. Набираю его номер, тот, что он вписал в договор. Он поднимает трубку после первого гудка.

— Я выезжаю, — говорю я ровным, пустым голосом, в котором нет ни капли меня. — Через час. Пришли адрес.

— Хорошо, я тебя жду, — слышу его голос, короткая фраза, и в ней нет ни торжества, ни злорадства, только... усталость. Или мне показалось?

Ровно час спустя я выхожу из квартиры с одной сумкой. Оглядываюсь. Это была моя маленькая крепость. Моё убежище. Запираю дверь с ощущением, что могу никогда сюда не вернуться.

В такси диктую адрес, который прислал Лёша, это не просто улица и дом, это элитный район, заповедник для богатых.

Машина подъезжает к высотному дому с охраной на входе, и меня пропускают без вопросов, видимо, ждали. Лифт птицей взмывает на самый верх. Пентхаус, конечно, просто дорогой квартиры недостаточно, похоже, ему хочется всему миру доказать, что он больше не тот, кем был раньше.

Дверь уже открыта. Стою на пороге, не решаясь переступить. Внутри простор, панорамные окна, дорогой минимализм. Всё в оттенках серого и бежевого. Стерильно, бездушно, пахнет деньгами и одиночеством. Ни одной лишней вещи. Ни намёка на жизнь.

И он. Стоит в центре этой огромной гостиной, без куртки, в простой тёмной футболке с длинным рукавом, руки засунул в карманы джинсов, смотрит на меня.

— Заходи, Даш, — его голос негромкий, но в нём слышится какое-то новое, напряжённое выражение. — Это теперь и твой дом.

Он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю, прижимаясь спиной к двери.

— Где моя комната? — мой голос дрожит, выдавая страх, который я так хотела бы скрыть, но, видимо, не могу.

Вместо ответа он медленно протягивает руку. Не ко мне, а к моей сумке, стоящей на полу между нами, как жалкий барьер.

— Позволь, — Алексей наклоняется, и его пальцы смыкаются на ручке.

В этот момент рукав футболки слегка задирается. И я вижу это.

На смуглой коже предплечья, чуть выше дорогих часов, тёмным пятном лежит старый, небрежный шрам. Неровный, рваный, совсем не похожий на след от хирургического скальпеля. Скорее на ожёг, на метку калёным железом, что это?

Лёша замечает мой взгляд. Мгновенно, будто обжёгшись, он поправляет рукав, скрывая повреждённую кожу. Его лицо снова становится непроницаемой маской.

— Пойдём, — говорит он, и в его голосе впервые слышится нечто, похожее на напряжение. — Я покажу тебе твою комнату.