Еще одна чашка кофе

КНИГА 1. ЧАСТЬ 2. ГЛАВА 12

ГЛАВА 12

ПУРКУА ПА (ПОЧЕМУ БЫ И НЕТ)

Леша с изумлением смотрел на Тею — вот только вчера они обсуждали идеи о том, как устроить в «Экипаже» просмотры фильмов и джазовые концерты, а сегодня эта реактивная грузинская девушка уже клеит афишу о предстоящем кинопоказе. Вот он бы как сделал? Как истинный петербуржец, полгода бы обдумывал эту идею, взвешивал на весах — стоит-не стоит за нее браться, следующие полгода размышлял бы над тем, как лучше подойти к решению вопроса, а еще спустя полгода забил бы на все большой болт: а оно мне надо?! А эта вот в кепке — тощая, резкая, быстрая — раз! — и завелась с одного щелчка.

— Быстро ты организовалась, — не без восхищения заметил Леша, — и когда только успела афишу заказать?

Теона зыркнула темными глазищами из-под серой кепки — вы, русские, всего бы добились, если бы не задавались вопросом «Зачем?!»

А у нее зазор между желанием и осуществлением — на одну чашку кофе (как сказал бы Белкин, все измеряющий в кофе). Она утром разузнала насчет киноэкрана и оборудования, тут же сделала макет анонса, сбегала в

типографию и распечатала афишу и — вуаля, пожалуйста, сейчас наклеит, а в четверг, уж вы не сомневайтесь, проведет этот киновечер.

В кофейню вошел Данила Суворов, кивнул Леше и уставился на Теону.

— Привет, Тея, классно выглядишь, — сказал Данила. — А что это у вас намечается? Кинопоказы по четвергам? А фильм какой?

Данила расплылся в улыбке, увидев название фильма:

— «Амели»?! Ну конечно! Тея, можешь даже не говорить, почему именно этот фильм, я и так знаю. Ты чем-то похожа на эту героиню. И знаешь, мне кажется, что с твоим появлением в «Экипаже» словно запустилась какая-то цепочка событий. Кстати, у тебя в этой кепке вид как у девушки из самой стильной французской кофейни.

На лице Теоны зажглась лучезарная улыбка-солнце. Теона с Данилой смотрели друг на друга и улыбались — нежнейший пинг-понг улыбками. И кто угодно бы сейчас улыбнулся, глядя на них, только не угрюмый, отчего-то мгновенно озлившийся на весь мир Леша Белкин. Наблюдая со стороны за этим обменом любезностями, Леша вдруг не выдержал и прикрикнул на Теону:

— Слушай, иди работать, а?!

Теона наградила Данилу своим самым ласковым взглядом и умчалась разносить заказы посетителям.

— Она тебе нравится, да? — спросил Леша у приятеля.

— Очень, — честно сказал Данила.

Леша вздохнул и отвернулся.

Вернувшаяся за стойку Теона всплеснула руками:

— Белкин, у тебя кофе убежал! О чем ты вообще думаешь?

— А я что? Я тоже живой человек, знаете ли, — пробурчал Леша.

— Но с тобой ведь раньше никогда такого не случалось?! — Теона смутилась.

Данила внимательно посмотрел на них и вдруг улыбнулся.

Леша поставил перед приятелем чашку капучино со сливочной пенкой и баночку с корицей и тростниковым сахаром, потом не удержался и присел рядом с Данилой.

— Мы вчера с Теей остались в «Экипаже» после закрытия, надо было меню обсудить и все такое, — начал Леша, — короче, мы заметили эту девицу в твоем окне.

— Ну и? — усмехнулся Данила.

— Я уж и не надеялся после этого увидеть тебя живым! — вздохнул Леша. — Гони ее от себя, не надо тебе с ней встречаться!

— Поздно, — рассмеялся Данила. — Видишь ли, она сегодня переезжает ко мне жить.

— Правда?! — Леша изменился в лице. — Лично я бы согласился переночевать с ней под одной крышей, только если бы меня связали. Зачем ты все это затеял?

— Лех, перестань, — пробасил Данила, — не переживай, я разберусь.

Леша сник: ну понятно, взрослый мужик, выше его самого на полметра, старше на несколько лет и на огромный жизненный опыт. А вот поди ж ты — дурак дураком, сам в петлю голову засовывает.

— Слушай, ты ночью черту начерти перед своей дверью или круг, как в той истории с панночкой, — взволнованно зашептал Леша. — И крест надень.

Данила хмыкнул:

— Да ладно, не преувеличивай, она просто немного странная, но демонизировать ее не стоит.

Леша побледнел, узрев нечто за спиной Данилы.

Оглянувшись, Данила увидел Марину с рюкзаком и сумкой в руках. Увидев, что Марина направляется к ним, Леша метнулся к стойке.

— Ты сказал, что вечером будешь в кофейне, вот я и зашла сюда, — пояснила Марина и присела рядом с Данилой за столик.

— Это все твои вещи? — удивился Данила.

— Да, все мои пожитки, как видишь, добра не нажила. — Она пробуравила его взглядом: — Ты не передумал?

— Нет, — он поднялся, взял ее рюкзак и сумку, — идем?

На пороге кофейни Данила обернулся, чтобы попрощаться с Лешей и увидел, что тот прочертил рукой в воздухе линию, как бы напоминая об охранительных мерах против злых сил.

Нет, Данила не собирался чертить дурацкие магические круги мелками, как просил Леша, но он сразу определил для Марины границы: значит, так, вот твоя комната, вот моя (извини, но я люблю уединение и к тому же много работаю, поэтому если я в своей комнате, то мне лучше не мешать); гостиная, кухня и ванная — общая территория. Договорились?

Она тряхнула рыжей головой — договорились, стянула туфли и босыми ногами прошлепала в отведенную для нее комнату. Однако уже в этот же вечер Данила так или иначе всюду находил следы ее присутствия. Во-первых, аромат ее крышесносных духов обволакивал всю квартиру, словно сладким дурманом, во-вторых, в ванной на крючке он увидел ее шелковую черную сорочку и чулки со стрелками (Данила хоть и не был фетишистом, но на этих чулках, признаться, задержался взглядом). А в-третьих, открыв шкафчик в ванной, он увидел, что Марина заняла одну из полок. На ее полке обнаружились зубная щетка, флакончик с красным лаком, баночки кремов.

Итак, в квартиру старого холостяка фотографа Суворова вторглась женщина. Нет, наш фотограф, разумеется, не был ни девственником, ни женоненавистником; время от времени у него случались связи с женщинами, основанные на честной договоренности с партнершами строить отношения исключительно на физиологии, не примешивая психологию и не вовлекаясь в них эмоционально (как правило, его самодостаточных подруг такой подход устраивал), однако это всегда были связи где-то на стороне; а вот делить быт и квартиру с кем-то ему и в голову не приходило. Его вообще страшило совместное бытование с женщиной. С мужиками в экспедиции — хоть в одном номере, хоть в тесной палатке — пожалуйста, а с женщиной — увольте. Да и вообще Даниле всегда казалось, что женщина — это потенциальная угроза для мужчины. Эти дочери Евы — абсолютные, законченные пожиратели мужского времени и свободы. Не дай бог влюбишься и женишься, вот и сиди с ней потом всю оставшуюся жизнь, и накроются разом все экспедиции, кочевой образ жизни и свобода! Ну а потом у него ни разу и не возникло соблазна поступиться свободой и своей благословенной вольницей, потому что ни одна, даже лучшая из лучших его любовниц, не зацепила его настолько, чтобы он захотел изменить свою жизнь. Ну и этой — рыжей, больной на всю голову, тоже не удастся.

Данила зашел на кухню и увидел, что Марина готовит ужин. А, теперь она решила поиграть в заботливую хозяюшку?

— Что там у тебя?

— Запеченные баклажаны, — улыбнулась Марина, нарезая фиолетовые баклажанные лодочки.

«Надеюсь, она меня не отравит?!» — хмыкнул Данила и не удержался от иронии:

— Запекаешь случайно не с ядом?

— Нет. С сыром.

Марина подняла на него глаза, с минуту смотрела, изучая, потом продолжила нарезать овощи.

Данила вышел из кухни.

Ужинали. Кем бы ни была эта девица, готовить она умела.

— Вкусно, — честно признался Данила. — Похоже, от того, что ты у меня поселилась, я многое выиграл.

Она пожала плечами — конечно.

Марина отставила свою тарелку (почти ничего и не съела), подошла к окну, выглянула на ночную уже улицу и вдруг спохватилась.

— Слушай, а у нас хлеба нет! Кофейня же еще открыта? Я сбегаю — куплю багет на завтрак!

— Да я сам могу сходить, — удивился Данила.

— Не надо, я быстро! — Марина выскочила в коридор с такой скоростью, словно этот багет на завтрак был вопросом жизненной важности.

Данила услышал, как в коридоре хлопнула дверь.

Он подошел к окну — вот Марина вышла из парадного, пересекла улицу, вот зашла в кофейню.

Через десять минут она вернулась. Данила открыл ей дверь. Марина вошла в прихожую, только вот ни хлеба, ни багета у нее в руках не было. «Спасибо за хлебушек!» — внутренне усмехнулся Данила, но промолчал.

Она прошмыгнула мимо него и пошла к себе в спальню. На пороге обернулась:

— Извини, болит голова. Я пойду спать.

Данила кивнул.

Он проснулся посреди ночи и, услышав ее шаги, вышел из комнаты.

На кухне горел свет. Полураздетая Марина, в трусах и в футболке, стояла у стола. Ее потряхивало, как от сильного озноба. На столе перед ней стоял стакан с водой и лежала пачка лекарств. Увидев его, она вздрогнула — лицо исказила злая гримаса.

Он решил дать ей второй шанс.

— Послушай, может тебе нужна какая-то помощь?

— Отвали, Данила, — сказала Марина с неожиданной ненавистью, смяв этот шанс и выбросив его в мусорную корзину. — Не надо лезть ко мне в душу.

Она развернулась и вышла, прихватив пачку лекарств с собой. Но он успел увидеть их название и тут же, вернувшись в комнату, набрал его в гугле. Маринины колеса оказались сильными антидепрессантами.

Утром Данила вышел на кухню и увидел, что Марина готовит завтрак. Сейчас в этой утренней девушке не было ничего демонического — чистое лицо без всякой косметики, простая одежда и даже какое-то подобие виноватой улыбки.

— Прости меня за вчерашнее, — кротко сказала Марина. — Нервы сдают, я потом сама жалею.

«Не иначе твои колеса подействовали, и ты малость подуспокоилась?!» — подумал Данила, но вслух бросил:

— Ладно, проехали.

Он взболтал себе гремучую смесь растворимого кофе и отвернулся — разговаривать с ней ему не хотелось.

— А я вот тебе сырников поджарила, — Марина поставила перед ним блюдо.

Он усмехнулся: надо же, со стороны они сейчас, видимо, напоминают обычную семейную пару. Она — заботливая женушка, он — внимательный супруг-добытчик. Для полноты картины не хватает только упитанного младенца на заднем плане и уютного котика.

— Спасибо, я не голоден, — Данила допил кофе и поднялся. — Я уезжаю снимать в область, вернусь поздно вечером.

Марина коснулась его руки:

— А можно мне с тобой? Не хочу оставаться одна.

Он на секунду замешкался, потом пожал плечами: поехали.

Гранитные валуны, мхи, древняя крепость, повидавшая на своем веку много людских подвигов, радости побед и горечи поражений. Голубая лента старой реки сливалась с простором неба, а воздух был хрустальным, каким он может быть только в особенные — кристальные дни — в конце сентября.

Они стояли на высоченном холме, а перед ними расстилалась необъятная, что ввысь, что вширь — так только в России бывает — даль, которую ни глазами, ни умом не измерить.

— Это и есть самое древнее место на Руси? — спросила Марина. — Та самая Ладога, с которой связан Рюрик, путь «из варяг в греки», и все такое?

Данила улыбнулся:

— Оригинальное изложение истории, но в общем, да.

— Красивые места, — кивнула Марина. — Понимаю, почему ты захотел их снимать.

По реке проплыла лодка, в которой сидели два мужичка и лохматая собака, а по небу — белые, как снег и сахар, облака.

Данила поймал объективом и смешную собачонку в лодке, пролагавшую по реке свой «путь из варяг в греки», и облака, похожие на перины, набитые одуванчиковым пухом, и отставил камеру. Тоненькая девичья фигурка застыла на краю холма — такая хрупкая, что кажется, ветер дунет чуть сильнее, подхватит ее и унесет.

— Как здесь тихо, — вздохнула Марина.

Данила усмехнулся:

— Ну это обманчивое впечатление! Знаешь, на Ладоге все может в одночасье перемениться. Вот вроде только был штиль, и вдруг, пожалуйста, нате вам — полная гармония обернулась настоящей бурей. Раньше говорили, что местный Эол, тот самый древнегреческий повелитель ветров, здесь «прекапризный».

По дороге в город Марина попросила остановить машину где-нибудь в лесу. Данила припарковал джип на обочине дороги и захватил с собой камеру. Пройдя через чащу, они вышли к небольшому лесному озерцу. Рыжие листья медленно и красиво плыли по воде.

— Люблю осенний лес, — нарушил молчание Данила. — Всю жизнь бы его снимал!

Марина отвернулась и, никому и в никуда, словно самой себе, прочла:

Лес, точно терем расписной,

Лиловый, золотой, багряный,

Стоит над солнечной поляной,

Завороженный тишиной…

Низкий, чуть хрипловатый женский голос, бледное лицо и огромные глаза.

Данила заслушался, засмотрелся на нее и не выдержал:

— Слушай, а можно я тебя сниму?

— Можно. Только один кадр.

— Всего один? Ты не очень щедрая, ладно, согласен. Выберу мысленно самый лучший и щелкну тебя.

Она шла по лесу, а он с камерой следом за ней. Ему невольно подумалось, что он охотится на нее, как на диковинную птицу, а птица того и гляди вспорхнет и улетит. Он ловил свой решающий момент, чтобы снять единственный, разрешенный ею кадр. А девушка ускользала — то нагибалась, увидев ягоды или грибы, чтобы их рассмотреть, то исчезала за деревьями. Неуловимая. И вдруг Марина остановилась на месте и застыла. По небу плыл караван улетающих на юг птиц. Запрокинув голову, она смотрела на стаю, и такая тоска-сожаление застыли в ее глазах, словно ей очень хотелось улететь сейчас вместе с ними прочь из этих мест, а, может, и с этой земли. Данила замер — вот он, решающий момент! Птичья стая в небе, странная девушка провожает ее глазами. И фон — с удовлетворением отметил фотограф Суворов — закачаешься: небо, расписной лес и рябина, напротив которой остановилась Марина, красная-красная. Данила сфотографировал девушку. А птицы летели и летели — бессчетное количество душ, которым предстояло долгое странствие.

— И как они знают, куда надо лететь? — тихо сказала Марина. — Никогда этого не понимала.

Данила опустил камеру, но продолжал смотреть на нее, будто продолжал снимать глазами — на пленку памяти.

— Я как-то узнала, что первой в стае летит самая сильная и опытная птица и мах крыльев вожака образует потоки и завихрения воздуха, которые помогают лететь более слабым птицам.

Стая скрылась из глаз.

Марина улыбнулась:

— Ну вот, улетели. А кто-то не смог. Знаешь, в детстве моей любимой сказкой была сказка про уточку Серую Шейку. Такая грустная история — свои-то все улетели, а она осталась — бедненькая, неладненькая, наедине с хитрой лисичкой. Лиса каждый день приходила к полынье, в которой зимовала утка. И каждый день шла борьба — кто кого, а полынья становилась все меньше, сжималась вокруг уточки.

— А ты не о себе сейчас? — спросил Данила.

Марина отвернулась, потом сказала:

— Ну что, поехали?

По пути к машине она остановилась на поляне и собрала в ладонь немного черники.

— Смотри, черника! Наверное, последняя, — она протянула Даниле ягоды на ладони. — Хочешь?

Это был какой-то почти детский жест.

«Вот сейчас она настоящая, — пронеслось у него в голове, — без фальши и притворства». Ну, ему бы хотелось так думать. Он губами взял ягоды с ее ладони.

Она засмеялась:

— Щекотно! Словно лошадь берет хлеб.

В городе он остановил машину у своего подъезда, протянул ей ключи от квартиры.

— Ты можешь идти, а я забегу в магазин за продуктами. Что купить на ужин?

— Я подожду тебя здесь, у подъезда, — предложила Марина. — Возьми, пожалуйста, что-то на свое усмотрение. Я приготовлю, что захочешь.

Вскоре, вернувшись с пакетами из магазина, он увидел, что она стоит у входной двери в подъезд — радостная, веселая. У нее, видно, было прекрасное настроение, настолько, что она даже любезничала с его соседями — старушке с верхнего этажа придержала дверь и перекинулась с ней парой фраз о погоде, а его соседу по лестничной клетке — хмурому парню — улыбнулась во всю ширь улыбки: «Здравствуйте, приятно познакомиться! Я — Марина, девушка Данилы!» Бабуля подмигнула Даниле: какая хорошая девочка, сынок! — а парень-сосед удивленно буркнул «здрасте» и прошел мимо.

Данила удивился: неужели ей так нравится быть его девушкой? И что значит «быть его девушкой»? Но ничего ей не сказал.

Пока она готовила ужин, он засел у себя в комнате и стал разбирать сегодняшние фотографии. Среди других его особенно интересовала та единственная фотография Марины. Раскрыв ее на экране компьютера, он замер. Лес, взгляд Марины, устремленный в небо, а это что? Над девушкой нависала темная тень. При этом фотограф Суворов готов был поручиться, что это пятно над ее головой не оптическое искажение или цветовой дефект (уж он-то знал в этом толк), а что-то непонятное, иррациональное.

Данила не был мистиком, он с иронией относился к рассказам о том, что по фотографиям якобы можно понять изображен на ней живой или мертвый человек, что фотография может быть источником информации о нависшей над человеком опасности, о его болезнях и прочее. Однако сейчас, глядя на белое лицо Марины на фоне рябины (пожалуй, слишком много красного, этот цвет выглядит словно кровь) и на эту распростертую над девушкой тень, ему стало не по себе.

Раздался стук в дверь. В комнату заглянула Марина.

— Ужин готов. Идем?

Эта женщина была коварна и переменчива, как Ладога; во время ужина Марина была вполне довольна происходящим, иногда даже шутила, о чем-то его расспрашивала, и вдруг полный штиль начал превращаться в легкий, угрожающий усилиться шторм.

Данила почувствовал, что она словно наполняется какой-то темной энергией, голос становится резковатым, движения нервными, чуть изломанными. То ли ее таблетки перестали действовать, то ли она перепила вина?

Когда после ужина он вошел в гостиную, то увидел, что она, в одной кружевной черной сорочке сидит на подоконнике раскрытого окна. Данила застыл — что-то невыразимо возбуждающее было в этой сцене, а потом бросился к ней и потребовал:

— Закрой окно, ты упадешь.

Она специально чуть отклонилась на пару рискованных сантиметров назад и расхохоталась:

— А здесь третий этаж, Данила Суворов!

Он схватил ее и удержал.

— Ты совсем дура?!

Он держал ее в руках — у нее было абсолютно бесстрастное лицо, но сердце под тонким шелком колотилось, как птица в силках — бешено, на разрыв.

Они смотрели друг на друга в упор — глаза в глаза.

Она вдруг оплела его ногами, прижала к себе, и он поразился тому, какая она сильная. Он почувствовал себя, будто зажатым в тиски. Не сводя с него глаз, Марина спустила сорочку, полностью обнажив грудь.

— Слушай, не доводи до греха, — Данила попытался отстраниться. — Я, между прочим, мужчина.

— А если я хочу довести тебя до греха? — усмехнулась Марина. — А ты что, боишься меня, мужчина?

— Ну давай мы всей улице покажем порнофильм, да? — скривился Данила.

— Как хочешь, — невозмутимо сказала Марина, — хочешь — покажем, почему нет? Хочешь — перейдем в спальню.

Он смотрел на ее маленькую, красивую грудь — белый алебастр кожи, вишневые соски, которых хотелось коснуться. Она взяла его руку и положила себе на грудь.

А надо было, наверное, все-таки надо было провести линию или что там, спасительный круг, чтобы защититься от этой панночки, как советовал Леха. Потому что теперь его тянуло к ней со страшной силой. И как же хотелось плюнуть на все и нырнуть в этот омут с чертовней.

— Если ты этого хочешь, то сопротивляться не надо, — прошептала она, словно догадываясь о его внутренних сомнениях.

И вот — пуркуа па — почему бы и нет?! Пусть это случится, раз она сама напрашивается. Данила взял ее на руки и понес в спальню.

В спальне она вырвалась из его рук и выдала ему что-то вроде стриптиза — непристойный, но дико чувственный, сексуальный танец. Эта рыжая бестия смахнула сорочку, словно змея сбросила кожу, и голая затанцевала перед ним, дразня и бесстыдно его провоцируя. Он застыл, поразившись, какая же она тонкая и гибкая, сколько в ней силы и какой-то первобытной женственности. Он знал, что она опасна, возможно, смертельно, но его неудержимо влекло к этой женщине, он хотел раствориться в ней, как в темной стихии.

«Что ж, по крайней мере, из всех моих возможных смертей эта — самая красивая!» — усмехнулся Данила и поймал ее, стиснул в объятиях. Ну все, теперь не вырвешься.

Он накрыл ее своей тяжестью — грудь к груди, так что оба могли теперь слышать, как бешено бьются сердца, как кровоток усилился до космических уже скоростей — человеку выдержать под силу ли? Он был теперь только мужчиной — без биографии, без судьбы, без имени, все вытеснила страсть, темная, хтоническая, всепоглощающая, древняя, как мир, — та, ради которой первые люди на земле, забыв все, отдали рай.

Мальчик Эрот с его луком не просто шутит, пронзая сердца, он, случается, убивает.

Ни одна из женщин, которых он знал прежде, не вызывала у него такого желания. Ее запах — те же странные духи, разлитые во флакон опиаты и чувственность и что-то еще… Ах, да, запах опасности! В этой суке искусительнице Марине-Еве было столько же от Эроса, сколько и от Танатоса — бога смерти.

И никакой нежности, ни намека на нежность. Хотя прежде он всегда был нежен с женщинами в минуты близости, сейчас же — нет, только ярость и страсть.

Ее лилейно-белые груди, выбритый гладкий, такой по-детски беззащитный лобок, ее поцелуи — быстрые, резкие, которые жалили его тело, как укусы, и медленные, в целую томную вечность, ее язык, такой горячий, будто она касалась его тела горящей свечой. И еще больше огня. А ресницы у нее такие длинные, что, когда она прижимается лицом к его животу, ему кажется, что бабочка бьется крыльями о его кожу — и горячо и щекотно, а вот бабочка спускается ниже. Черт побери, Марина, или как там тебя…

Данила входил в эту женщину снова и снова — им теперь не разорваться. И стоны, и крики, Эрос и Танатос — две стороны любви.

Тела колыхались, как волны: приливы, отливы, и штормом — оргазм.

И вот все кончено. Лина лежала не шелохнувшись, отстранившись от мужчины, с которым только что была близка. Она всегда считала, что истинные чувства мужчины и женщины проверяются тем, как они ведут себя после соития. Остается ли нежность и интерес друг к другу после утоления страсти или же нет?

Они с фотографом были не нужны друг другу. Он лежал, отвернувшись лицом к одной стене, она к другой, а между ними пролегла разделяющая пропасть их различий, его самодостаточности и ее лжи.

Она прислушалась к его дыханию — ровное, тихое? — и осторожно посмотрела на партнера: Данила лежал неподвижно и спал.

Итак, если сегодня у нее ничего не получится, значит, она будет ждать подходящего момента, сколько придется. Но лучше бы обойтись без этого — пусть все закончится сегодня, она не хочет больше ни совместного существования, ни лжи, ни секса с этим парнем. Нужно попытаться сделать это сейчас…

Она осторожно приподнялась, накинула сорочку, прокралась к своему рюкзаку, лежащему в шкафу, тише-тише, и достала пистолет. Девять граммов свинца — лучшее решение для всех участников этой истории.

Осторожно, на цыпочках босых ног, она проскользнула мимо кровати, где лежал ее голый любовник, повернулась к нему спиной, и в тот же миг почувствовала, как его сильные руки обхватили ее горло.

Даже в самые жаркие минуты упоения он чувствовал ее отстраненность. Во время их соития она была старательна и искусна, как первоклассная шлюха, но сама при этом ничего не чувствовала. Марина нагромоздила уже много лжи и — добавим сюда еще один лживый оргазм. Ей не то что не было сейчас хорошо, ее — здесь и сейчас, с ним — вообще не было. Однако даже понимая это, Данила не мог противиться искушению.

Древняя как мир история — миф про героя и красавицу. Герой спускается в подземный мир, его искушают, подвергают испытаниям, он умирает и воскресает. Взорвавшись на пике, Данила отстранился от той, кто подарила ему наслаждение. Ему казалось, что с этой странной женщиной он только что и впрямь спустился чуть ли не в подземное царство — в самую что ни на есть темную хтонь.

Данила отвернулся от нее и притворился спящим. Зная, что его панночка-оборотень в любую секунду может обернуться кем или чем угодно, он был на страже. Он видел, как она привстала, проскользнула в глубину комнаты, нащупала что-то в шкафу и достала пистолет.

Он вскочил и схватил ее за горло:

— Что ты задумала?!

Она вскрикнула, попыталась высвободиться, отчаянно царапаясь, завертелась в его руках. Не выдержав, он влепил ей пощечину (Данила впервые в жизни ударил женщину, впрочем, теперь он видел в ней не женщину, а только врага).

— Хотела меня убить или подставить? — Он прижал ее к стене — теперь не вырвется. — Значит, так. Либо я сейчас вызываю полицию, либо оторву тебе голову.

Она вытерла кровь с разбитой губы и почти спокойно спросила:

— А другие варианты есть?

— Есть. Ты мне сейчас все рассказываешь. Советую выбрать именно этот.

Они смотрели друг на друга в упор — капкан взглядов.

Данила усмехнулся:

— У тебя нет выбора. Ты просто отсюда не выйдешь.

У нее действительно не было выбора. Она наклонила голову, соглашаясь на его условия. Он чуть ослабил руки.

— Итак, как тебя зовут на самом деле?

— Лина.

— Хорошее начало, молодец, — кивнул Данила. — Поехали дальше. Рассказывай.

— Но это долгая история, — вздохнула Лина.

— А мы оба никуда не торопимся. — Данила швырнул ее в кресло, как куклу, а сам сел на пол рядом: — Давай, Лина, выкладывай все с самого начала.

Она сжалась в тугую пружину отчаяния и боли и стала рассказывать историю своей жизни.

Вечер переходил в ночь, окна вспыхивали, как свечи, и город загорался миллионами огней. На небо медленно, как горделивая прима на сцену, выходила луна, все больше расширяясь, распространяя границы своего контроля все дальше. Луна наплывала на крыши, дворцы, набережные, город засыпал, засыпали дети, старушки с их собаками и кошками, корабли в порту, всадники и статуи. Но кто-то сейчас не знал ни сна, ни покоя — в эти минуты девушка Лина, обожженная бедой и жаждой мести, рассказывала своему то ли врагу, то ли любовнику горькую правду, и в этот самый миг, только сто с лишним лет назад, женщина закладывала в стену дорогие ее сердцу предметы, не зная, сможет ли когда-нибудь за ними вернуться.

Луна и звезды висели над городом: для них и вечность, и эти сто лет были кратким, незаметным мгновением — взмах ресниц на лице Бога. Лунный свет струился, соединяя живущих и умерших, через страны, города, и время.

…Фильм про очаровательную французскую Амели заканчивался. В этот поздний час кофейня была заполнена посетителями, пришедшими на кинопоказ, устроенный Теоной. В зале горели свечи, пахло жареными каштанами и горячим шоколадом. Маленькая девушка в серой кепке под нежный вальс из фильма порхала между столиками, а Леша без устали варил кофе. Иногда Леша с Теоной присаживались и смотрели фильм вместе со всеми (причем у Леши голова была как-то странно повернута набок — потому что он глядел только на Тею).

Ближе к финалу вечера Леша начал упаковывать гостям заказы; по идее Теоны, каждому посетителю, пришедшему в «Экипаж» в этот вечер, полагался приятный сюрприз — яблочные капкейки с имбирными сливками под названием «Две мельницы», придуманные Мананой специально для этого случая.

Вручая подарок своей знакомой посетительнице-астрологу, Леша не удержался и спросил:

— А что там со звездами? Помните, вы весной говорили про коридор катастроф, потрясения и все такое? И как оно — рассосалось?

— Боюсь, что мне нечем вас порадовать, — вздохнула женщина. — Мы так и идем по этому коридору катастроф сквозь череду затмений, а совсем скоро нас ждет новое. Но знаете, это очень интересный период, сейчас прошлое встречается с будущим, в каком-то смысле, это лобовое столкновение времен!

Леша улыбнулся:

— Значит, все плохо?

Астролог грустно, в тон ему, тоже улыбнулась:

— Поживем — увидим!

И вот фильм закончился, посетители покидают кофейню. Довольные Леша с Теоной стоят посреди опустевшего зала и улыбаются друг другу, пока не зная, что через минуту раздастся телефонный звонок, который послужит спусковым крючком для последующих событий.

Леша тянется губами к губам Теи. Ветер раскачивает фигурку ангела на шпиле собора Петра и Павла, луна излучает меланхоличный свет, сходятся стрелки на старых городских часах.

У Теоны звонит телефон.

— Добрый вечер, — в трубке слышен голос Павла Петровича, — я только что вернулся из Москвы. Ездил, кстати сказать, по вашим делам — нужно было провести серьезную экспертизу картины. Так вот — попугай-то ваш оказался с секретом!

Теона стоит, прижав трубку к уху, и потрясенно смотрит на Лешу.

Луна наплывает на кофейню и дом Данилы.