Еще одна чашка кофе

КНИГА 2. ЧАСТЬ 2. ГЛАВА 6

ЧАСТЬ 2

ПИСЬМА ПРОШЛОГО СНЕГА

ГЛАВА 6

ПИСЬМА С ФОНТАНКИ

Санкт-Петербург

Наши дни

Всю ночь в Петербурге шел снег, словно бы мироздание решило засыпать город по самые львиные гривы, по колокольни старых церквей, до шпиля ангела — укрыть снегом и убаюкать.

— Никогда не видела такого снегопада! — улыбнулась Теона. — Так пойдет — к утру нас засыплет снегом до крыши, и мы останемся в «Экипаже» надолго. Хорошо, что благодаря Манане запасов провизии у нас хватит до самой весны!

Между тем стрелки настенных часов сошлись в полночи. Наступило католическое Рождество, в эту рождественскую ночь и стар и млад — все нуждались в чуде. Чьи-то души в эту ночь подхватывал снег, уносил прочь от земли, но где-то сейчас разорвал ночную тишину крик родившегося ребенка. А наверху кто-то прял из белого снега кудельные нити-судьбы; от сильного ветра нити порой причудливо переплетались, смешивали разные времена и судьбы в одну серебряную пряжу.

Маленький огонек свечи на кофейном столике в «Экипаже» подсвечивал лица трех женщин, увлеченных одной старой историей. Из окна дома напротив смотрел на них фотограф Данила; где-то в больнице, не зная сна, маялся, мерил шагами длинный коридор Леша Белкин, а во Франции в эту ночь не спала Ника. Что-то важное решалось в судьбах героев в эту снежную ночь, крепло в каждом из них, чтобы к утру обернуться серьезным взвешенным решением — поступком.

Бесконечный снег укрывал землю. В Петербурге, как и во всей России, была большая, долгая зима.

Петроград

Январь. 1919 год

В этот морозный снежный вечер Ксения поняла, что осталась одна на всем белом, выстуженном злыми вьюгами свете. Одна, вот разве что еще снег. И большая беда.

Год только начинался, но Ксения знала, что для нее уже все закончилось. Лежавшая на столе мамина Библия теперь была раскрыта не на послании апостола Павла, а на книге Иова. Ксения и сама чувствовала себя Иовом — в прошлом году она потеряла всех, кого любила.

Горе подступало к порогу их дома черной водой, а после ареста Ольги беда, как разбушевавшаяся река Нева, только прибывала. Она разливалась все больше, выше, проникала в дом, и вот беда уже Ксении по самое горло — не вынырнуть, не спастись. В сентябре Ксения узнала об эмиграции сестры, в октябре от испанки умер отец, а вскоре — мама.

Через пару недель после смерти матери Ксения впервые за долгое время взглянула на себя в зеркало и отшатнулась, увидев изможденную, худую женщину, в которой никто бы не узнал прежнюю двадцатилетнюю Ксюту. Со смертью родителей она осиротела и погрузилась в абсолютное одиночество. У нее больше ничего не осталось, разве что воспоминания, неистраченная нежность к Коле, о судьбе которого она ничего не знала, да вот еще собачка Нелли.

Но сегодня она лишилась и последнего утешения.

Утром Ксения, как обычно, вывела Нелли на прогулку. Они прошли по набережной и уже почти вернулись к дому, когда проходящий мимо прохожий (черный полушубок, борода — вот все, что Ксения запомнила) выхватил маузер и выстрелил в собаку. Собака взвизгнула и осела на снег.

— Нелли! — вскрикнула Ксения.

В карих собачьих глазах застыли слезы.

Ксения опустилась на снег и долго гладила засыпающую Нелли.

Пожилой дворник Аким, знавший сестер Ларичевых с детства, вышел на набережную и вздохнул:

— Ну, барышня, этак замерзнете, вставайте. Тут уж горю не поможешь. Я помогу похоронить.

Вернувшись домой, Ксения легла на кровать напротив окна и долго смотрела на падающий снег. У нее больше не было сил. Засыпай, Ксюта…

Когда вечером в дверь постучали, она не поднялась. Но кто-то стучал и стучал, снова и снова. Поняв, что дверь разнесут, Ксения сползла с кровати и поплелась в прихожую. Открыв, она не поверила своим глазам. На пороге стоял Николай Свешников.

— Мне дворник сказал, что ты дома, — пояснил Николай.

— А Оли нет. Есть только я, — виновато, словно извиняясь за то, что Ольги нет, а есть только она, нежеланная, нелюбимая, — промолвила Ксения.

— Знаю, что она уехала. Я пришел к тебе, — Николай прислонился к дверному косяку. — Меня вчера выпустили из тюрьмы.

Ксения смотрела на него. Коля — усталый, постаревший, но такой долгожданный!

Он пошатнулся и сильно закашлял.

— Коля, что с тобой? — охнула Ксения и, не дожидаясь ответа, распахнула дверь. — Да входи же! Входи!

Три недели она боролась за его жизнь, отвоевывая Колю у болезни, уже унесшей жизни ее родителей. Николай сгорал от испанки. Ксения выхаживала, спасала, возвращала его с того света, не думая для кого старается, для Оли или для себя? Для самого Коли! Три недели она провела рядом с Колиной кроватью — держала его за руку и молилась. «Господи, ты отнял у меня всех, кого я любила, но этого, последнего, оставь, прошу тебя».

И вот однажды, в начале февраля, слабая Колина рука сжала руку Ксении. Проследив за его глазами, Ксения увидела, что Коля пришел в себя и смотрит на солнечный луч, светивший в окна.

— Уже весна? — спросил Николай.

И хотя на дворе еще был ветреный февраль со всеми его вьюгами и холодами, Ксения, совершенно в это веря, сказала, что весна, конечно, уже наступила. Сейчас, в это утро. «Господи, спасибо, ты сохранил ему жизнь. А большего мне не нужно».

Когда пришла настоящая весна, с уверенной капелью и птичьим гомоном, Николай полностью оправился от болезни. Как-то естественно получилось, что после выздоровления он остался в квартире Ларичевых; Ксения перебралась в комнату Оли, а Николай стал жить в ее комнате.

О прошлом они не говорили, лишь однажды Николай коснулся болезненной темы и скупо рассказал, что полгода находился под арестом за «контрреволюционную деятельность» и что в январе его выпустили (за него вступился кто-то из прежних товарищей по партии, занимавший теперь высокий пост). Но остальным арестантам из числа его знакомых, проходивших с ним по одному делу, повезло меньше — многих из них расстреляли.

Не зная подробностей, Ксения поняла главное — история с арестом надломила Николая. И если за его физическое здоровье она больше не волновалась, то его душевное здоровье вызывало у нее тревогу. Николай как будто утратил ко всему интерес; революция, составлявшая главный смысл его жизни, больше его не интересовала, а других смыслов он не нашел. Ксения видела, что в нем бродит лютая тоска, и хотела ему помочь, но он отвергал ее помощь и все больше замыкался в себе.

В глубине его души словно залегла обида и досада; и вот как-то, в один из мартовских вечеров, эта горечь вдруг поднялась и обернулась против Ксении.

— Зачем ты меня спасла? — в сердцах бросил Николай. — Разве не видишь — я жить не хочу. Нет больше смысла.

Слова Николая пронзили Ксению как лезвие.

— Но, Коля, так нельзя, разве можно так… — беспомощный протест проколотой иглой бабочки.

— У меня все отняли. Сил больше нет. Ничего не хочу, не знаю, как жить.

Лезвие вошло еще глубже.

— Коля, Бог дает нам силы только на один день, — Ксения взяла Николая за руку, как делала это в дни его болезни. — Ты просто устал, надо отдохнуть. Завтра все будет иначе. Ты все сможешь, со всем справишься.

Он вырвал руку и отвернулся от нее.

— Спокойной ночи, Коля, если я буду нужна — я рядом.

И была рядом — без упреков, обид и без надежды на то, что когда-нибудь он ее позовет или поблагодарит. Опять старалась не для себя — для него самого.

В марте она устроилась на службу машинисткой — кому-то из них следовало обеспечивать быт, зарабатывать деньги.

Как-то в начале апреля, вернувшись вечером домой, она заметила, что Николай открыл ей дверь так быстро, словно бы ждал ее прихода.

— Смотрел в окно, не идешь ли, — объяснил Николай, заметив ее вопрошающий взгляд. — Давай пить чай.

Ксения зашла к себе в комнату, бросила мимолетный взгляд в зеркало, пригладила волосы и внезапно смутилась, подумав, что Коля сегодня смотрит на нее как-то иначе, не так, как обычно.

В комнату вошел Николай.

— Ксюта, чем от тебя пахнет? Запах такой знакомый.

— Я сегодня впервые за долгое время подушилась духами, — призналась Ксения. — У нас с Олей были одни на двоих. Одинаковые.

Николай прижал ее к себе, вдохнул столь хорошо знакомый ему гвоздичный запах и накрыл Ксению губами, руками, благодарностью за свое спасение; и всей силой любви и обиды к той — другой.

Через пару месяцев Николай спросил:

— Ну что, Ксюта, пойдешь за меня замуж?

Она улыбнулась:

— Я за тобой, Коля, пойду хоть куда.

В мае они поженились. Свадьбы как таковой не было — ни гостей, ни застолья, ни поздравлений, вместо этого молодожены долго гуляли по городу, благо день случился солнечный, почти летний. Увидев на улице цветущую сирень, Николай сорвал ветку, протянул Ксении:

— Держи, жена.

Ксения зарылась лицом в сиреневое дурманящее чудо и вздохнула: как странно, еще недавно казалось, что мир рушится, погибает, а вот надо же — сирень! Несмотря ни на что, весна пришла, и все взошло, расцвело в срок, подчиняясь великим, могучим законам жизни.

Вечером дома Ксения приготовила скромный ужин из тех скудных продуктов, что были, и достала из закромов последнюю бутыль маминой наливки, которую хранила на случай особого праздника; она разлила по рюмочкам драгоценные рубиновые капли — воспоминания о прошлой жизни.

— За нас! — Коля залпом опрокинул рюмку.

Ксения же надолго застыла со своей наливкой — хотелось подольше растянуть напиток, вобравший в себя свет того, безоблачного, лета и тепло маминых рук. Она посмотрела на портреты родителей на стене: «Как жаль, что мама с папой не могут быть со мной в этот день, не узнают про нас с Колей!»; потом перевела взгляд на соседнюю фотографию, сделанную Сергеем Горчаковым в Павловске позапрошлым летом. С фотографии смотрели две девушки, сидящие на крылечке отчего дома: Оля и юная, еще не знающая о скорых потерях, прежняя Ксюта. Старшая сестра обнимает младшую за шею, смеется. Оля — белый сарафан, темная коса, нежный, кокетливый взгляд, адресованный фотографу, — ах, какая красивая! Ксения невольно подумала: «А что сказала бы Оля, узнай она о том, что мы с Колей поженились?»

Оля… С того самого дня, когда Ксения с матерью нашли на столе Олино письмецо, в котором она сообщала о своем отъезде, известий от Оли не было.

Николай проследил за взглядом жены и обжегся о фотографию, на которой смеялась Оля.

— Послушай, Ксюта, нам надо поговорить, — начал Николай. — Помнишь тот вечер, когда я, больной, пришел к тебе?

Ксения кивнула: еще бы мне не помнить, в тот вечер я умирала, и если бы ты не появился…

— На самом деле в тот день я шел к твоей сестре, чтобы сказать, как я ее презираю, а, может даже, чтобы уничтожить, убить! — Николай стукнул кулаком по столу так, что рюмочки зазвенели, и Ксения поняла, сколько в нем ярости.

…В нем не было ни страха, ни слабости, и, оказавшись под следствием, Николай ни о чем не сожалел и ничего не боялся. Он действительно участвовал в мятеже левых эсеров и готов был отвечать за правду, отстаивать свой идеальный образ революции, расходившийся с большевистским, а хоть бы даже и поплатиться жизнью, но он не был готов подвести товарищей по партии и назвать их имена, а посему отрицал свою причастность к мятежу. Давление следователей, допросы, тяготы тюремного быта — все выносил стоически, не сетуя на судьбу и не вымаливая снисхождения; про себя знал, что выдержит и не сломается. Лишь однажды почувствовал отчаяние — когда узнал, что его бывшая жена Ольга тоже арестована. На допросе он яростно отрицал ее причастность к заговору, говорил, что прожили они в браке только три месяца, что Лелю, кроме стихов и платьев, ничего не интересует (да вы посмотрите на нее — ну какие там могут быть революционные идеи?!). Конечно, он был зол на нее, сотни раз проклинал ее после их разрыва, но по-настоящему желать ей зла — зеленоглазой ведьме Леле, его обожаемой Лелечке, чьи пальчики и локоны он целовал бессчетное количество раз?! Нет! И повторял на допросах: «Нет. Леля ни при чем. Оставьте ее в покое».

Николай волновался за нее, думал, как она сейчас, что с ней здесь сделают, что ее ждет дальше — он давно уже простил ей прошлое и былые обиды.

А потом все изменилось. За пару недель до освобождения, на которое он давно уже не надеялся, во время допроса, следователь рассказал ему, что Ольга Ларичева подтвердила его участие в контрреволюционном заговоре, а также назвала фамилии его товарищей (троих из которых впоследствии расстреляли), и показал ему подписанные Ольгой протоколы допросов. Подобного предательства Николай не ожидал — былая ненависть к Ольге вспыхнула с такой силой, что если бы гневом можно было разрушить стены, это здание вместе с идейным, напористым следователем тотчас провалилось бы под землю. «Если выйду — убью ее!» — решил Николай.

А через две недели он действительно вышел из тюрьмы; он и сам до конца не понял, что его спасло: вмешательство какого-то влиятельного человека или же особая милость судьбы? Как бы там ни было, он, выйдя из тюрьмы больным и — что было гораздо хуже для бывшего пламенного революционера — сломленным, в этом странном освобождении теперь не находил ни радости, ни смысла. Ему и идти-то было некуда: на съемной квартире, которую он снимал до ареста, теперь жили другие люди. Побродив по выстуженному, бесприютному городу, Николай пошел к Ольге Ларичевой, чтобы обрушить на нее свою ненависть.

Он долго звонил в дверь квартиры Ларичевых, однако ему никто не открывал. Подумав, что в квартире, видно, никого нет, Николай вышел во двор, где и столкнулся с дворником.

На вопрос Николая о Ларичевых дворник ответил, что из всей семьи нынче осталась только младшая барышня.

— Мы вот с ней сегодня собачку хоронили, барышня очень плакала. Старшая барышня? А старшая уехала еще осенью. Ну мне откуда знать — куда? Не докладывали. Говорят, за границу, с полюбовником сбежала. Теперь все туда бегут, — пожал плечами дворник. — А родители барышень померли. А вы что же — знакомый их будете?

Николай кивнул:

— В некотором роде.

— Вы бы пошли к младшей барышне, — вдруг сказал дворник, — жалко девку, пропадает она. Как бы руки на себя не наложила.

Николай отвернулся и смотрел, как падает густой снег. Значит, Лели нет, предала и уехала, ускользнула. Болезнь давала о себе знать, в нем все сильнее разгорался страшный жар, голова взрывалась. «А мне и пойти некуда, — пронеслось в голове, полной пульсирующей боли, — а, впрочем, не все ли равно… Лечь на белый снег, забыться, уснуть. Ни разочарований, ни обид, остудить горячую голову».

— Сходите проведайте барышню! — откуда-то сбоку (Николай и забыл о нем) снова раздался голос дворника.

Ксюта Ларичева — смешная сероглазая девочка, которая всегда смотрела на него с обожанием. Он как-то заметил ее взгляд, обращенный на себя, и усмехнулся: не иначе влюбилась в меня?! Но он даже думать не стал «в эту сторону». Для него существовала только звезда по имени Леля.

«Зачем мне туда идти? — вздохнул Николай. — Кого я могу спасти, если от меня самого ничего не осталось?! Ксюта пропадает? Ну что ж — видать, ее судьба».

— Сгинет девка, — опять проскрипел дворник, — жалко ее.

Пять минут на раздумья. Идти — не идти? Решающий момент.

Он звонил и звонил в дверь; поняв, что сил больше нет — земля уплывает из-под ног — успел подумать, что так и сдохнет тут под дверью. И вдруг дверь приотворилась, а за ней появилась тоненькая полоска света. Исхудавшая, бледная Ксюта стояла на пороге.

А потом он больше ничего не помнил; очнулся уже через месяц — выжил благодаря ее заботам и силе любви.

И вот теперь — женитьба на Ксюте, попытка начать новую жизнь и отчаянное желание покончить с прошлым.

— Я ничего не говорил тебе все это время, — выдавил Николай, — но теперь ты моя жена, и мы должны договориться. Так вот. Ты никогда не будешь вспоминать Ольгу. Я не хочу ничего про нее слышать. И она никогда не появится в нашей жизни. Точка.

— Но она моя сестра, Коля, — тихо сказала Ксения.

— Она — предатель, — отрезал Николай. — И к тому же, подумай сама, вы остались в России из-за нее, а она при первой возможности с легкостью вас оставила и укатила с любовником спасать свою шкуру.

— Коля, а ты ее до сих пор… — не сдержалась Ксения, но последнее слово «любишь» утонуло в ее тяжелом вздохе.

И по его упавшему лицу поняла, что это правда. Любит. Он всегда будет любить Олю.

Николай обнял ее:

— Больше не будем об этом. Никогда.

Ксения вытерла слезы:

— Просто знай, что у меня никого нет, кроме тебя.

— У меня, кроме тебя, тоже.

Он легко поднял ее на руки и понес на кровать.

Майский закат заглянул в окно, освещая переплетенных любовью мужчину и женщину, сирень в вазе и пустые рюмки на столе.

В короткий промежуток, от зимы до лета, вместилась целая жизнь. Казалось бы, еще недавно, в студеном январе, Ксения думала, что ничего хорошего с ней больше никогда не случится, но жизнь загадочна и непостижима, на пепелище вдруг что-то прорастает, откуда ни возьмись, как чудо, приходят надежда и утешение. «Ничего не потеряно, пока не потеряно все» — писал Гете. Да и это «все» — зачастую эфемерное понятие; даже когда кажется, что терять больше нечего, все-таки что-то — пусть крохотное, слабенькое (а спастись и этим хватит!) все же остается.

И началась другая жизнь. В начале лета Николай устроился работать на Путиловский завод, вступил в большевистскую партию — былые противоречия и обиды забылись. Нужно было поднимать ослабленную гражданской войной страну — какие теперь обиды. Он вообще был такой человек — трудностей не боялся, а единственный смысл видел лишь в служении Родине, людям, семье.

Постепенно все образовывалось. Ксения пошла учиться, потом устроилась работать чертежницей в конструкторское бюро.

Летом двадцатого года Ксения с мужем поехали в Павловск, где их встретил осиротевший дом. Увидев разоренное отчее гнездо, она бессильно опустилась на полуразрушенное крылечко и заплакала — от старой жизни здесь остались только по-прежнему стрекотавшие в саду кузнечики. Но потом она смахнула слезы, пошла, затопила печь, чтобы наполнить дом теплом и жизнью. И старый дом отозвался — ожил, задышал.

Через два года, в июне, Ксения и Николай именно сюда привезли свою новорожденную дочь Таню. С появлением Тани жизнь наполнилась особенным смыслом. Обычная жизнь счастливой семьи: радость за первые успехи дочери, семейные прогулки в парках, летние вечера на даче, велосипеды, занятия музыкой, обеды, долгие ленинградские зимы, вечера с книжкой, любимая работа в конструкторском бюро, разложенные по всей квартире тубусы с чертежами, мерцающая Колина нежность — он то подарит ей платочек просто так, без всякого повода, то — гребешок, а то просто посмотрит на нее так, что она вся засветится.

Ксения с Николаем жили дружно, без ссор и непонимания. Николай любил свою работу, с женой был нежен, дочь обожал, но иногда в нем словно поднималась какая-то лютая, звериная тоска, и он становился мрачным, раздражительным, как будто больным. Ксения чувствовала эти его перепады настроений, и в такие часы уходила к себе, чтобы не мешать ему, не бередить старые раны.

Про Олю Николай никогда не говорил, и Ксения, помня данное мужу обещание, вслух ее не вспоминала.

Лет через двенадцать после их женитьбы, как-то летом, вернувшись с дачи, она застала Николая у печки — он бросал в огонь пачки старых фотографий. Увидев, что это фотографии Оли, Ксения застыла, ощутив сильнейший душевный ожог. На ее глазах та самая летняя фотография, где они с Олей сидели на крыльце в Павловске, полетела в огонь.

Николай увидел искаженное лицо жены и бережно коснулся ее руки:

— Ксюта, пойми, я не потому, что обижен на нее, не из-за этого… Просто это может быть теперь опасно для нас. Понимаешь?

Ксения кивнула. Она действительно понимала — на дворе стояли тридцатые годы, и сам факт наличия родственников за границей вызывал вопросы и мог обернуться возможными неприятностями. И все-таки легче не стало. Последними отправились в огонь Олины дневники и письма. Из одной тетради вдруг выпали вырезанные Олей из бумаги рождественские ангелы (она обычно вешала их на новогоднюю елку) и тоже полетели в огонь. Вот и все.

Ксения пошла на кухню, достала бутыль наливки, которую она теперь уже сама настаивала по маминому рецепту, и долго сидела в тишине с полной рюмкой, пока в кухню не зашел Коля.

И вот так, между работой, Таниной учебой, буднями и праздниками, пролетело много лет. Иногда Ксения думала: а как там сестра? Как теперь Оля? И назавтра она, крадучись от Коли, заходила в Никольский собор и ставила две свечи. Одну за упокой родителей, вторую — за здравие. За Олино здравие.

О сестре Ксения знала только, что та живет в Париже.

Через два года после отъезда Оли из России, в двадцатом году, Ксения встретилась с Олиной подругой юности, Татой Щербатовой.

…Увидев на пороге Тату, Ксения разволновалась, почувствовала, что та пришла с определенной целью. Так и оказалось.

Тата рассказала, что ее брат Дмитрий — работник Наркомата иностранных дел — недавно вернулся из Парижа, где он встретился со своим бывшим знакомым, адвокатом Евгением Клинским, и что в доме Клинского Дмитрий увидел Ольгу.

— Как она? — ахнула Ксения.

Тата пожала плечами:

— Жива, здорова. А больше ничего не знаю. Разве только то, что она живет с Клинским.

— Оля и Евгений… — Ксения была настолько изумлена, что не смогла договорить.

Впрочем, Тата поняла ее и кивнула: да, все так.

— Что же она не писала мне?

— Ольга сказала Дмитрию, что неоднократно отправляла письма тебе и родителям, но вы ей не отвечали. Разве ты не получала ее писем? — удивилась Тата.

Ксения покачала головой — нет, и выдохнула:

— Она вернется в Россию?

Тата отвела глаза:

— Не думаю, что это будет разумно, учитывая обстоятельства ее отъезда. Оля уезжала из одной страны и рассчитывала в нее вернуться, но той страны, как ты понимаешь, Ксюта, давно нет. Кстати, Оля хотела передать вам письмо, но поскольку это могло быть опасно для всех, Дмитрий отказался его брать и предложил ей передать самое главное на словах. Так вот Оля просила сказать вам, что она очень вас любит и умоляет простить ее.

Ксения молчала.

— И ты, если что-то хочешь ей передать, скажи на словах, — добавила Тата. — Возможно, Дмитрий снова окажется в Париже.

Ксения вздохнула — как вместить главное в несколько фраз?

— Передайте Оле, что наши папа и мама умерли, что я вышла замуж за Колю Свешникова и что у нас с ним все хорошо. И что от Сережи нет никаких известий.

А что еще сказать — Ксения не знала.

Две женщины сидели молча, словно боясь вспугнуть тишину. Слышно было только, как в окно стучит осенний дождик.

— А ты, Таточка, как живешь ты? — наконец спросила Ксения.

Тата махнула рукой, не выходя из своей сосредоточенности и печали.

Ксения мимоходом отметила, как изменилась Тата — отрезала косы, повзрослела, а на лбу у нее пролегла глубокая складка. И у Ксении была точно такая; нынче у многих женщин, сестер по несчастью, были вот эти морщины души, которые проявлялись — никогда не стереть — и на лице.

На прощание Ксения обняла Тату: «Даст бог, свидимся!» Оставшись одна, она долго сидела в тишине — мысленно дописывала письмо сестре, рассказывая в подробностях о своих потерях и о своей жизни.

И впоследствии, все годы, Ксения часто думала про Олю, перебирала в памяти, как клубочек с пряжей, их общие детские воспоминания, разговоры с сестрой; ей казалось, что это важно, словно бы так между ней и Олей сохранялась связь, и ни расстояния, ни время, ни даже Коля не могли эту связь прервать.