Еще одна чашка кофе

КНИГА 2. ЧАСТЬ 3. ГЛАВА 12

ГЛАВА 12

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Москва действительно подразумевала другие скорости — учеба в институте, съемные квартиры, тусовки, погоня за впечатлениями.

— Да все хорошо, ма, — уверяла Маша Веру, когда звонила матери в Петербург, — если честно, мне и оглянуться-то некогда, время отмеряю от сессии до сессии, нет, к вам приехать пока не могу. Мы с Андреем едем на Дальний Восток, он делает репортаж про амурских тигров.

Амурские тигры, институтская дипломная работа, практика в музее — все время находилось что-то важнее поездки домой, к родителям в Питер, а через несколько лет, когда они с Андреем обзавелись своей квартирой, понятие дома Маша и вовсе стала связывать уже не с Петербургом, а с Москвой.

Через два года после свадьбы у них с Андреем родился сын, которого назвали Максимом, и Машин статус «любовное настроение» сменился новым — «семья».

Она заканчивала институт, защищала диплом, воспитывала сына — тусовки и яркие впечатления остались в прошлом. При этом жизнь Андрея практически не изменилась — он все так же пропадал в разъездах, брал интервью, снимал бесконечные репортажи.

После окончания института Маша было заикнулась о том, что хочет устроиться на работу, однако муж ее не поддержал.

— Ты же знаешь, какие сейчас времена, — усмехнулся Андрей, — куда ты устроишься со своим искусствоведческим дипломом? Кому нынче нужно искусство? Лучше сиди дома, занимайся ребенком, а что касается работы — можешь помогать мне.

В итоге Маша посвятила себя семье и была кем-то вроде секретаря при муже — готовила Андрею подводки к репортажам, писала и редактировала для него тексты, договаривалась о его деловых встречах. А потом нежданно-негаданно в их семье появился Митя.

Однажды вечером Андрей пришел домой с работы и с порога несколько виновато сообщил Маше, что он не один.

— Познакомься, Маруся, это Митя!

Следом за Андреем в прихожую вошел маленький темноглазый мальчик. Маша ошеломленно смотрела на мужа — не по дороге же с работы Андрей нашел этого ребенка? На вид мальчику было года три, и он выглядел ровесником Машиного сына.

— А ты не мог бы объяснить, что это значит? — тихо, чтобы не напугать и не обидеть ребенка, спросила Маша.

Андрей поставил на пол увесистый рюкзак:

— Здесь Митины вещи. Идем, я все тебе объясню.

На кухне, прикрыв дверь, Андрей рассказал, что задолго до встречи с Машей у него был роман с некой Лизой — матерью Мити; они не общались несколько лет, но сегодня его бывшая девушка объявилась, сказала, что она попала в больницу и, поскольку ей не с кем было оставить ребенка, попросила передержать их сына Митю до ее выписки из больницы.

— Что значит «передержать»? — изумилась Маша. — Он что — кот или собака?

— Не цепляйся к словам, — вздохнул Андрей. — Поверь, для меня самого это оказалось полной неожиданностью. Но не мог же я ей отказать!

— А когда вы с ней… — Маша запнулась.

— Мы расстались с ней до Митиного рождения и уж, конечно, задолго до тебя! — заверил Андрей. — Кстати, Мите почти шесть лет, он просто выглядит значительно младше.

Маша смотрела на мужа с недоверием — разве в жизни у нормальных людей бывают такие киношные мелодрамы?

— Так это твой ребенок?

Ответ мужа удивил ее не меньше, чем, собственно, вся ситуация.

— Наверное, мой, — пожал плечами Андрей. — То есть, если тебя интересует, может ли он быть теоретически моим, то — да, теоретически может. А практически я не выяснял. Но в его свидетельстве стоит моя фамилия.

— А почему я узнаю об этом только сейчас?

— Да потому, что я сам о существовании Мити узнал недавно. Ну прости, Маруся. Так что, можно его оставить у нас, пока Лизу не выпишут из больницы?

Маша вышла в коридор. Митя сидел на своем рюкзаке посреди прихожей как в зале ожидания — встревоженный и немного потусторонний. Рядом с ним бегал веселый Макс и орал, стараясь обратить на себя внимание.

Маша вздохнула — ну не выставит же она этого ребенка за дверь и не пошлет его сдавать генетический тест; тем более что мальчик ни в чем не виноват, чьим бы ребенком он ни был. Маша вдруг словно услышала голос бабушки Тани и ее излюбленную фразу: «Самая большая ценность, Маруся, это люди!». А еще Таня считала, что чужих детей не бывает.

В это время Макс подскочил к Мите и начал сталкивать его с рюкзака. Митя разинул рот, явно готовясь зареветь.

— Так, дети, успокоились! — успокаивая и себя тоже, сказала Маша. — Макс, познакомься с Митей. Он пока поживет у нас!

В тот вечер, укладывая Митю спать, Маша подумала, что ребенок какой-то заброшенный — он плохо развит для своих лет, скверно говорит.

Андрей словно услышал ее мысли и усмехнулся:

— Боюсь, что из Лизы вышла не слишком ответственная мать. Она всегда была эксцентричной, а если говорить прямо — шизанутой на всю голову, с закидонами то в индийские религии, то в веганство, то в эзотерику. Да пусть бы и закидывалась, куда хочет, только бы ребенком занималась, но… Ты сама все видишь.

Маша видела — худой, замкнутый Митя был антитезой ее собственному, развитому не по годам сыну.

Через пару недель мать Мити выписали из больницы, но это не решило проблемы. Выяснилось, что у Лизы возникли временные сложности с жильем, потом с работой, затем с личной жизнью. В итоге Митя по-прежнему жил у Маши с Андреем этаким «сыном полка» (заботы о Мите легли на Машу, потому что Андрей все так же пропадал в разъездах).

«А я теперь, значит, как радистка Кэт с двумя младенцами! — улыбалась Маша, — ну дела!»

Итак, Андрей занимался карьерой, его бывшая девушка личной жизнью, а Маша — домом и детьми.

Через полгода выяснилось, что непутевая Митина мать выходит замуж за какого-то американца и уезжает в Америку.

— Жалко пацана с этой дурехой отпускать, — вздохнул Андрей, — тем более в Америку.

— Жалко, — согласилась Маша.

За то время, что Митя жил с ними, он начал хорошо говорить и (что казалось Маше особенно важным) стал куда более открытым, улыбчивым. Он привык к ней, к Андрею и Максу. И вот теперь отправить его неизвестно куда?

— Да ну нафиг эту Америку, — предложила Маша, — давай оставим его у нас?

Предложенное Машей решение мать Мити тут же приняла и вскоре умчалась за океан в поисках счастья. Иногда Лиза звонила, интересовалась делами сына, а потом опять надолго исчезала. Такая ситуация устраивала всех — и саму Лизу, и Машу с Андреем, и Митю (он давно называл Машу матерью и не чувствовал себя обделенным материнской любовью).

Митя вообще удивительно быстро освоился в семье Маши и Андрея, словно бы с самого рождения жил с ними.

С годами Митя все больше внешне походил на Андрея (ни Маша, ни сам Андрей не считали нужным проводить какие-то генетические экспертизы, поскольку относились к Мите, как к родному ребенку, не делая между ним и Максом никаких различий).

Братья росли дружными; Маша все время говорила мальчишкам, что они должны во всем поддерживать друг друга. Единственная серьезная ссора у них возникла лишь в раннем детстве из-за спора по поводу того, какую спортивную секцию им надо выбрать. Мальчишки яростно выясняли, что лучше — футбол или хоккей, и, не придя к согласию, душевно наваляли друг другу. Увидев насупленных сыновей — у одного фингал под левым глазом, у другого под правым (для гармонии, что ли?), Маша вздохнула. «Так, спорщики, я поняла, что вопрос принципиальный. Значит, один будет ходить на хоккей, другой на футбол. Еще раз подеретесь — сама поставлю вам еще по фингалу. Ясно?»

Митя с Максимом загудели, как растревоженный улей — ясно-о-о…

И вот — футбол, хоккей, уроки, обеды, стирка, собрать мужа в дорогу, встретить мужа из командировки… Среднестатистическая русская женщина, укорененная в семью, вполне себе многорукий Шива — она и повар, и учительница (Ну-с, охламоны, у кого какие двойки сегодня? Что задали по математике?), и докторица (У Мити опять ангина, надо лечить!), секретарь при муже (Андрей, я отредактировала твой репортаж, взяла тебе билеты на завтрашний рейс).

Жизнь Маши летела по заведенному кругу: приезды-отъезды мужа, детские простуды, школьные уроки, родительские собрания; измерялась сменой учебных годов и размеров одежды-обуви стремительно подрастающих мальчишек, но однажды привычное течение ее жизни прервалось.

В Петербурге умерла мама Вера, а вслед за нею, через полгода, ушел из жизни отец Маши.

Слезы, похороны, осознание своего непоправимого несчастья, когда понимаешь, что отныне твоя жизнь изменилась, погрузила тебя в сиротство. Твоих родителей больше нет, теперь ты — старшая, ты стоишь на краю бездны и защищаешь от нее своих детей, так же, как защищали тебя твои родители. Щемящая, рвущая душу нежность и горчайшее чувство вины за то, что им доставалось так мало твоего времени и тепла; недоговорила, недолюбила, недодала, теперь не исправить.

Таня, мама, отец — всех унес солнечный ветер.

С уходом родителей Петербург опустел, Маше больше не к кому было приезжать. Ее старшие братья тоже разъехались по свету; один из братьев стал пианистом и уехал в Европу, другой стал хирургом и работал главным врачом той самой больницы в Сибири, где когда-то работала доктор Татьяна Свешникова.

Вскоре после похорон отца Маша как-то приехала в родительский дом в Павловске; открыла калитку, прошла по дорожке к дому, села на крылечке. Сердце кольнуло — как выросла трава, и сад выглядит таким заброшенным (оно и не удивительно — в последнее время родители болели и долго не приезжали на дачу).

Летний, мягкий вечер наплывал на сад, розовые всполохи заката расцвечивали лес.

Маша посмотрела на веранду — вот здесь, за этим столом, мама обычно сидела со своей старой печатной машинкой и переводила очередной роман, здесь же Таня читала книги, подливая себе чай из пузатого цветастого чайничка, а вот там, чуть поодаль от них, папа раскладывал грибы, которые приносил с утренней грибной охоты из леса.

— Таня, спой мне! — прошептала Маша.

Но только кузнечик заиграл на скрипочке в саду, да первое, еще не успевшее налиться яблочко с мягким стуком упало и закатилось в траву.

С домом нужно было что-то решать, и братья предложили Маше продать дачу.

Мысль о том, что в этом доме будут жить чужие люди, казалась ей нестерпимой, но изменить ход вещей Маша не могла. Она, правда, попробовала поговорить об этом с Андреем, но тот выступил против идеи сохранить дом.

— Марусь, ну как ты это себе представляешь? Мы в Москве, дача в Питере, кто туда будет ездить? — возразил Андрей. — Дом все-таки требует внимания, контроля. Нет, это не лучшая идея, дача — сомнительный памятный сувенир, понимаю, что тебе тяжело с ней расставаться, но лучше отсечь ностальгию и поступить разумно.

В итоге Маша отсекла ностальгию и скрепя сердце позволила одной из своих невесток продать дом.

В то скорбное лето, вернувшись в Москву, она еще долго жила с ощущением непоправимого горя и пустоты — перебирала дорогие воспоминания о родителях, читала переведенные мамой книги, словно бы разговаривала с ней.

А потом жизнь стала брать свое — колесо будней снова закрутилось, разгоняя привычный круг забот, обязанностей. «А мы и живем, пока нужны кому-то!» — говорила бабушка Таня, и она, конечно, была права. Школьный выпускной старшего сына, выпускной младшего, и вот уже оба ее парня вымахали под потолок и зажили своей взрослой жизнью.

С годами характер у ее мальчишек поменялся — замкнутый, тихий Митя стал раскованным балагуром и душой компании, а хулиганистый непоседа Макс, напротив, превратился в серьезного, молчаливого парня.

И однажды ее сыновья покинули дом. Сначала от родителей отделился Митя, профессионально занимавшийся хоккеем, проводивший на сборах и соревнованиях большую часть времени; а потом и Макс, студент московского вуза, серьезно увлеченный востоковедением, уехал проходить практику в Китае.

Дом опустел, Маша с Андреем остались вдвоем.

Андрей все также был погружен в работу — сенсации, разоблачения, интервью; за эти годы он сделался успешным, узнаваемым журналистом. Домой Андрей обычно приходил затемно, усталым и опустошенным. «Извини, Маруся, я так наговорился за день, что с удовольствием бы промолчал всю оставшуюся жизнь», — как-то сказал Маше муж.

Маша осеклась — ей вдруг стало больно дышать. И вроде Андрей сказал это с улыбкой, как бы с призывом отнестись и к его фразе, и к ситуации в целом с юмором, но только ей почему-то было совсем не смешно.

Ну что ж — сыновья выросли, мужу ты, как выясняется, не очень-то и нужна, так, может, пора вспомнить о том, что у тебя, вообще говоря, есть профессия, и пойти поработать? Но кому нужна сорокалетняя женщина без опыта работы, с экзотическим дипломом искусствоведа? Экзотичнее ее профессии сейчас разве что профессия трубочиста. И кого теперь может заинтересовать ее дипломная работа по истории Петербурга? Это же смешно — знаток Петербурга, живущий в Москве; нелепость, оксюморон. И потом, ее ведь везде спросят: «А где вы были все это время?» Не скажет же она, что работала многоруким Шивой на благо семьи?!

В итоге Маша решила пойти работать хоть куда-нибудь, ну хоть продавцом в книжный магазин, но Андрей неожиданно воспрепятствовал ее устремлениям и категорично заявил:

— Я не хочу, чтобы моя жена работала «кем-нибудь», это снижает статус мужа.

Маша растерялась: двадцать с лишним лет семейной жизни она жила для кого-то, вдруг получила увольнительную и оказалась — вот беспощадная встреча! — наедине с собой.

Все вокруг нее: муж, подруги, родственники — были заняты своими делами и жизнями. Даже бывшая подруга Андрея, мать Мити, Лиза, нашла себя и оказалась востребованной — она вела в интернете блог о семейном счастье, давала людям советы о том, как сохранить семью и как воспитывать детей.

Однажды приятельница сказала Маше:

— Ну и чего ты добилась, Маруся? Отдала мужу и детям свой лучший ресурс — годы, силы. А теперь муж на пике карьеры, пожинает вложения, в том числе твои! Приемный сын вырос и помахал вам рукой. И кто оценил твой подвиг? Вот смотрю на тебя и думаю — благородство всегда (язык не повернется сказать — глупость!) наказуемо.

Маша в ответ только плечами пожала — какие-то вещи просто не выбираешь, с Митей я ничего не просчитывала и не выбирала. И слава богу, что так сложилось. А что дети выросли и ушли, ну так они и должны были уйти, не со мной же им сидеть.

Нет, она ни о чем не жалела, и старалась найти себя в этой своей новой реальности, в новом возрасте (ей вот-вот должно было исполнится сорок). И все-таки пустота не рассеивалась, не наполнялась. Маша словно не жила, а застыла в ожидании настоящей, полнокровной жизни. Синдром отложенного счастья, отложенной жизни.

А с каких-то пор она стала замечать, что в их с Андреем отношениях что-то изменилось. Вот еще недавно ты была для него женщиной, а теперь стала невидимкой — он тебя не видит, не замечает, взгляд отсутствующий, мимо, в пространство. Андрей, да что с тобой, что с нами происходит? Почему стало возможным это постепенное отмирание любви, трепета, милых, сложившихся за годы привычек? Когда с каждым днем — какой страшный альцгеймер души — забываешь то огромное, сильное, что у нас было, теряешь нежность, чувства, по клеточке, по чуть-чуть, но оно уходит, исчезает. Не вернуть. И что вообще нас теперь связывает? Общие воспоминания, выросшие дети и эта оглушительная пустота в настоящем?

Она пыталась понять, объяснить себе происходящее — мы все меняемся, становимся тише, суше, с возрастом гасим в себе порывы, эмоции, сантименты, и Андрей просто стал сдержаннее, что естественно для зрелого мужчины. Но однажды она увидела на ТВ программу Андрея, в которой он интервьюировал талантливую балерину (юную, дерзкую, уверенную в своей красоте и женской силе), и удивилась поведению мужа. Между Андреем и девушкой будто летали какие-то искры — прямо пинг-понг улыбок и взглядов; и этот восхищенный, особенный «мужской взгляд» своего мужа Маша хорошо знала (так он смотрел на нее двадцать лет назад).

Ну а потом эти электрические разряды между ее мужем и его новой подругой стали очевидны и для окружающих, и какая-то злая сорока на хвосте принесла Маше сплетню о том, что у Андрея роман на стороне.

Ни проверять правдивость слухов, ни отрывать сороке хвост, ни выяснять что-то у мужа Маша не стала (да и что выяснять, когда и так ясно, что их история любви закончилась). Она просто спросила мужа (пуля в лоб — честный вариант для честного человека), не считает ли он, что им лучше развестись. Андрей вздохнул, промолчал, отвел глаза. Иногда молчание может быть куда красноречивее ответа.

— Но ведь в остальном все хорошо? — вдруг фальшиво спросил Андрей. — Мы останемся друзьями?

Маша кивнула — конечно. И да — все хорошо. Как в той старой песенке про прекрасную маркизу — сгорели конюшни, горят дома, но в остальном все неплохо.

В тот ноябрьский день, гуляя по Москве, она впервые за много лет подумала о том, что город кажется ей чужим. Нет, ничего против Москвы Маша не имела, она любила московские бульвары и парки, город давно был ей обжит, здесь выросли ее дети, жили ее друзья, и все-таки теперь, в бурлящей, энергичной Москве, она чувствовала себя неуместной. И свой сороковой день рождения Маша решила отметить в Петербурге, тем более что она не была там сто лет, ну почти сто (семь лет в ее случае — та же самая вечность). И вот, казалось бы, от Москвы до Питера всего четыре часа на скоростном поезде — простое перемещение из точки А в точку Б, как в элементарной задачке из математического учебника, про путника, преодолевающего расстояние, но в ее случае задача усложняется. Из пункта А в пункт Б направляется женщина (сорок лет, жизнь полетела к такой-то матери, вместо багажа — разбитое корыто); вопрос: как быстро она преодолеет этот путь и что найдет в финале пути, в этой самой конечной точке Б? Так какой ответ, Маша? Не знаешь… Недаром по математике у тебя всегда была двойка.

С вокзала Маша поехала в скромную родительскую квартиру, расположенную в спальном районе Петербурга, доставшуюся ей при разделе наследства. Оставив вещи, она пошла гулять по городу.

Ноябрь в Петербурге развернулся во всей красе — свинцовое небо висело так низко, что, казалось, полностью накрывало город серым колпаком, дождь лил косо и как-то отовсюду сразу, а ветер своей силой вполне мог разогнать целую корабельную флотилию. Маша даже не шла, а плыла под дождем, как подбитый непогодой и жизненным крушением корабль; узнавала знакомые улицы, кивала старым домам. Этот город был такой же одинокий, как и она; сложно вообще представить более одинокий и самодостаточный город, чем этот. И именно Петербург с его отстраненностью, с его приглушенными, монохромными красками, с этими разлитыми в воздухе серебром и меланхолией как нельзя лучше резонировал сейчас с ее внутренней печалью.

Точкой Б, конечно же, оказался дом детства на Фонтанке.

Ну здравствуй, речка, привет, чайки! Давно ли с вами прощались, а вот поди ж ты — я вернулась.

Она встала у моста против Таниных окон, облокотилась на перила. Ветер подул так сильно, что впору было вцепиться в ограду — а ну как подхватит и унесет? Маша достала из кармана пальто благоразумно припасенную фляжку с коньяком. Ну, буду праздновать свой день рождения.

Глоток, и повторить.

Мимо прошел прохожий — пожилой мужчина — посмотрел на нее то ли с интересом, то ли с осуждением. Маша кивнула с пониманием: действительно, одинокая женщина пьет на улице в полном одиночестве, какой моветон!

Она усмехнулась — такие дела… Сорок лет, осень, поговорить не с кем. Что-то еще надо объяснять?!

Еще один глоток. Будем здоровы и великодушны!

Она простояла под окнами Таниной квартиры больше часа — уже и коньяк не согревал. А свет в тех окнах так и не загорелся. Жаль.

Старая река, в которой, как в зеркале, когда-то отражались пожилая женщина с маленькой девочкой и сотни тысяч других людей, неторопливо текла себе сквозь время.

В последний раз повторить фирменный тост, и вот уже фляжка опустела. Маша допилась до полного здоровья и великодушия.

Ветер, словно сам устав испытывать город и горожан на прочность, стих. И неожиданно (не иначе подарок ей к дню рождения!) пошел первый, робкий снег. Тихо, словно он сам не верил, что случился, что ему разрешили, белый, пуховый (таким перину набивать, чтобы сладко спалось) снежок, полетел над Фонтанкой. Маша улыбнулась — этим снегом город словно бы с ней поздоровался. И вдруг стало ясно — это же так очевидно! — что пока ты где-то странствовала, убегала от себя, совершала ошибки, очаровывалась, разочаровывалась, этот город просто спокойно ждал тебя, не напоминая о себе. Он знал, что твое возвращение неизбежно.

Ноябрь, первый снег, ты стоишь у дома, в котором прошло твое детство, и понимаешь, что никуда больше не уедешь.

Вот так она переехала — вернулась — в Петербург. Ни муж, ни сыновья на ее возвращении не настаивали. Муж вскоре женился, и они почти перестали общаться, а сыновья часто приезжали к Маше в Петербург — их связь по-прежнему была прочной.

Начать все в сорок лет сложно, но она смогла. Город отозвался, принял ее как родную. Наверное, срабатывала генетическая память, она шла по городу и знала, что вот здесь надо свернуть, что нужное ей место находится на следующей линии, что впереди Большой проспект, и все улицы, мосты, дома отзывались ей, как старые знакомые.

Вскоре после переезда Маша, по просьбе своих московских друзей, провела экскурсию по городу для их знакомых, и в результате этим людям так понравилась ее экскурсия, что они в свою очередь порекомендовали Машу как отличного экскурсовода своим знакомым. И вскоре Маша с удивлением обнаружила, что ее услуги гида нужны многим людям. Она стала городским сталкером: придумывала нетривиальные маршруты, открывала людям этот удивительный город во всем его многообразии — с загадочной символикой домов (петербургские дома можно читать как книги), с модерновыми парадными с их неповторимым стилем «обшарпэ», с нескончаемыми лабиринтами питерских дворов (в этих Бермудах можно заблудиться, а можно, если знаешь маршрут, прошагать дворами пару кварталов и, зайдя в арку, похожую на загадочный портал в другое измерение, вынырнуть совсем на другой улице). И, конечно, она открывала этот город через адреса и людские судьбы: изучала его, как домовую книгу, как телефонный справочник, с исчезнувшими, переселившимися слишком далеко жильцами. Ей нравилось то, чем она занималась. Вместо отсроченного счастья и отложенной жизни, она выбирала жизнь «здесь и сейчас», пусть даже это было сопряжено с трудностями и одиночеством.

Иногда Маша приходила к своему дому на Фонтанке — постоять, посмотреть на окна. Ей очень хотелось как-нибудь зайти в парадную, позвонить в дверь Таниной квартиры, но она не решалась — стеснялась нарушить покой чужих людей (а, может, потревожить старые тени, которые, вероятно, еще ходят по этим комнатам, скрипят половицами).

Через год после своего переезда в Петербург, как-то в августе, она поехала в Павловск — побродить по родным местам. Больше всего Маша боялась, что все изменилось и что на месте Таниного дома она увидит сейчас современный коттедж и глухой, в десять метров забор с надписью «злая собака».

Пока шла по дороге к поселку, что только не передумала, готовясь к худшему; и вот, наконец, она увидела дом своего детства.

Новые хозяева перекрыли крышу, что-то перестроили, осовременили, но в целом дом был все тем же, узнаваемым, родным, и забор был не глухой, а открытый, так что Маша увидела сидящую на крылечке девочку лет семи, с книжкой в руках. Рядом с девочкой примостилась собака — не злая сторожевая, а небольшая — черная, кудлатенькая. Девчонка — взлохмаченные волосы, спущенная бретелька сарафана, разодранные коленки — читала свою книжку, и чему-то улыбалась. Но вот она заметила Машин взгляд — оторвалась от книжки и взглянула на незнакомку.

— Привет! — поздоровалась Маша.

Собака вскочила, подумывая не залаять ли, потом зевнула и улеглась.

— Как жизнь? — спросила Маша.

— Хорошо, — серьезно сказала девочка. — Лето же!

— А как тебя зовут?

— Оля! — девочка погладила разомлевшую на солнце собаку.

— Ладно, Оля, я пойду. Приятно было познакомиться! — попрощалась Маша, и пошла вдоль забора.

— Подождите, — крикнула ей вслед Оля.

Маша остановилась.

Оля выскочила за калитку и протянула ей яблоко:

— Возьмите. Из нашего сада! У нас хорошие яблоки, сладкие!

— Да, у вас хорошие, — улыбнулась Маша, — я знаю. Спасибо, Оля!

Перед тем как вернуться в Петербург, она зашла в лес, где папа обычно собирал грибы. Вечерело, лето уже встречалось с осенью, солнечный ветер набирал силу, готовился к будущим листопадам. Где-то рядом куковала кукушка. Маша остановилась: кукушка, кукушка, сколько мне лет… А впрочем, нет, не надо, ничего спрашивать не буду. Не хочу знать. Все, что осталось — мое.

Иногда, впрочем, приходилось туго; случалось, что этот город своими свирепыми осенними ветрами выдувал из тебя надежду, человеческое тепло, закручивал в ледяную пружину, снова и снова проверяя на прочность: ну как, выдержишь? Маша, в отличие от своих туристов, представляющих Петербург этакой красивой картинкой из туристического буклета, неким идиллическим пространством с прекрасной архитектурой, корабликами и аттракционом белых ночей, знала, что этот город больше, сложнее любых наших представлений о нем.

В особенно «зябкие дни», в минуты самого сильного душевного ненастья, она вспоминала слова бабушки Тани, которые та ей однажды сказала.

Маше тогда было семь лет, она шла вдоль Фонтанки из школы и несла домой тяжелую ношу — свою первую двойку. Настроение из-за двойки, из-за ссоры с одноклассницей было серое, как тот ноябрьский день, и это мрачное небо, противный накрапывающий дождь, грязная речка (и почему Таня ее так любит?!) только усиливали ее хандру и смутную обиду на город, на себя саму, на весь мир. На мосту у дома Машу ждала бабушка. Увидев угрюмое — мрачнее не бывает — Машино лицо, Таня встревожилась; а после, узнав о причинах внучкиной печали, кивнула на хмурое небо над Фонтанкой:

— Маруся, вон там, за тучами, солнце! Ты его не видишь, потому что небо затянуто, но оно там есть, просто поверь, что это так.

Однажды, в один из промозглых осенних вечеров, когда в существование солнца за пеленой серого морока, мог бы поверить только самый неисправимый оптимист, Маша приметила на одной из улочек вблизи Фонтанки симпатичную кофейню и зашла выпить кофе.

Внутри было тепло и уютно, негромко наигрывал джаз, симпатичный парень за стойкой варил кофе.

Услышав ее просьбу сварить кофе на его вкус, бармен расцвел:

— Я знаю, что вам нужно!

Так она открыла для себя «Экипаж», кофе «Черный капитан», Лешу Белкина и его замечательную команду. И еще одной точкой — любимым местом — на твоей карте города стало больше.

В один из вечеров Леша Белкин подсел к ней за столик со своей чашкой «Капитана». Чашка к чашке — задушевный разговор.

Узнав о том, что она вернулась в Петербург, прожив долгое время в Москве, Леша всплеснул руками:

— Но это же история Ники! Ника, придумавшая «Экипаж», тоже когда-то сбежала из Москвы!

— В поисках чего? — улыбнулась Маша.

— Себя, конечно!

В зеленых глазах Леши заплясали искорки ответной улыбки, и он притащил гостье самый вкусный с его точки зрения десерт от Мананы.

В иные вечера «Экипаж» становился для нее настоящим спасением, особенно, если непогода, особенно, если одиночество, и если ты живешь в этом городе, где нужно вырабатывать тепло, как вид энергии, и для себя, и для других.

В отличие от бармена Леши, предпочитавшего один единственный столик у окна всем другим, Маша любила менять столики в кофейне и выбирала место в зависимости от внутреннего состояния; в хорошем настроении она предпочитала расположиться в солнечной части зала, а с хандрой шла на «лунную» (разделить пространство «Экипажа» на две зоны было прекрасной идеей — дизайнер Белкин заслужил твердую пятерку).

Иногда за кофейным столиком и впрямь может уместиться целый мир. Сидишь себе и наблюдаешь, как там, за окнами, идет дождь, или падает снег, или как прогнавшее непогоду солнце золотит кроны деревьев; и как вновь по кругу снег, дождь, солнце сменяют друг друга. В жизни все так быстро меняется: сезоны, обстоятельства, эмоции, — используем все музыкальные регистры и лады, на то она и жизнь.

Хочешь — смотри в окно, а хочешь — поглядывай бесконечный сериал «Белкин и его команда», что не менее интересно, чем городские картинки за окнами «Экипажа». Маше нравилось наблюдать за тем, как кофейный амбассадор Леша варит кофе, как он общается с посетителями. Неизменно улыбчивый Белкин чем-то напоминал ее Митю — та же открытая улыбка, та же склонность шутить (порой неуклюже, но беззлобно). Леша был настолько органичен за своей барной стойкой, что, казалось, за ней он и родился.

В команде «Экипажа» вообще не задерживались случайные люди — здесь каждый, как в хорошем, слаженном оркестре играл свою партию. Маша с интересом наблюдала за гениальным кондитером Мананой, за серьезным, вдумчивым Никитой (когда в кофейне не было посетителей, будущий математик Никита писал в своей тетради математические формулы и задачи), за посетителями «Экипажа». Иногда за соседний столик садилась женщина-астролог и выстраивала в своем ноутбуке чертежи и схемы — астрологические карты, парады планет (для Маши это выглядело так же загадочно и непостижимо, как формулы математика Никиты); или рядом присаживались два уличных философа, яростно спорящих о смысле бытия, примирить которых мог только фирменный Лешин эспрессо. А вон за тем столиком на «солнечной стороне», часто пили кофе с миндальными пирожными юные студентки художественного училища. Девочка-дизайнер рисовала фасоны платьев, ее подружка, будущий художник-мозаичист, подбирала цвета для своей мозаики и раскладывала на столе кусочки смальты, а их приятель, рыжий парень-архитектор, рисовал дома будущего (он так и сказал своим спутницам: я придумываю дома будущего!).

А однажды в кофейне появилась девочка — забавная, симпатичная, своеобразная. В новой помощнице Леши Белкина, Теоне, с ее резкостью, искренностью в каждом жесте Маша узнала юную себя. Ту восемнадцатилетнюю девчонку, что прибежала сообщить маме о своем скоропалительном замужестве и прокричала с задором: «Я есть, мама!»

Маша украдкой наблюдала за тем, как забавно пикируются Леша с Теоной (ну что за прелесть!), подмечала, что девушка постоянно придумывает что-то новое: то повесит в «Экипаже» фотографии старого Петербурга, то навертит каких-то невероятных букетов, то заправит штору как-то по особенному. А есть, есть такие люди — к чему не прикоснутся, все оживет, заиграет; они умеют создавать красоту из ничего, на пустом месте, про таких говорят: воткнет палку в землю, и та расцветет. Вот эта девочка в красном берете была такая. Маше хотелось сделать для нее что-то хорошее — показать ей город, открыть ей его с разных сторон, и однажды весной она привела Теону на Семимостье. В тот майский вечер, на мосту, они вместе отпустили на волю свои желания, и те одуванчиковым, тополиным, снежным пухом полетели над городом. Ну пусть летят — прямо в руки тому, кто желания исполняет. Правда, исполнение желаний — дело небыстрое (иногда такое долгое, что мы их потом, когда они все-таки исполнятся, даже не сможем узнать).

Между тем время текло, отражалось в петербургских реках.

Машино время измерялось километрами пройденных с туристами улиц, тысячей рассказанных историй, литрами выпитого в «Экипаже» кофе, а с некоторых пор — страницами книги, которую она решила написать.

Как-то в один из тех дождливых осенних вечеров, что хотелось провести только в «Экипаже», к Маше за столик подсела Манана. Кондитер хотела узнать, понравились ли посетительнице ее каштановый парфэ и яблочный, присыпанный корицей штрудель. В итоге женщины проговорили целый вечер обо всем на свете — о десертах, пирогах, цветах, детях, о Петербурге, Грузии, о веселом и грустном, о нашей пестренькой, из лоскутов сшитой жизни.

Выслушав Машин рассказ о ее экскурсиях, Манана простодушно сказала:

— Как хорошо вы рассказываете, вот возьмите и напишите об этом!

— Что написать? — растерялась Маша.

— Книгу, разумеется! — подмигнула Манана.

Манана давно ушла, а Маша все думала над ее словами.

За окнами проплывали зонты прохожих, по кофейне ураганом, разнося посетителям кофе, летала улыбчивая Теона, а за стойкой пританцовывал Леша Белкин.

«А напишу-ка я книгу о своих любимых петербургских героинях!», — тихонько, про себя, сказала Маша; эти слова никто не услышал, только сидевшая на ее коленях кошка Лора согласно муркнула: «Да и напиши, почему бы не написать? Может, что-нибудь и получится!»

Из слов, из фраз, из пустоты, из воздуха добывать что-то теплое, живое, вырисовывать петербургскую историю самой чистой акварелью…

И еще одна чашка кофе, еще один день, еще одна смена сезонов.

А потом, в один ненастный ноябрьский день, жизнь в лице кудрявой девочки Теоны вдруг столкнула Машу — лоб в лоб — с ее прошлым.

Отправляясь на прогулку с Теоной и незнакомым мужчиной, чья собака опрокинула ее ноутбук, Маша и представить не могла, что судьба, петляя, поводив многими окольными путями, все-таки приведет ее к тому самому дому.

История за историей, квартал за кварталом, все ближе к Фонтанке — Маша хотела рассказать своим спутникам о войне, о блокаде, о своей семье.

И вдруг Теона — не иначе, петербургская магия в действии! — сказала, что она живет в этом доме.

Маша замерла, еще не веря, что это прямое попадание — в десятку.

— В какой квартире, Тея?

И услышав ответ девочки, кивнувшей на те самые окна: «Я живу на третьем этаже!», поняла, что, значит, бывает и так. И что теперь она вернулась в свой город окончательно