Еще одна чашка кофе

КНИГА 2. ЧАСТЬ 3. ГЛАВА 13

ГЛАВА 13

ВЧЕРА, СЕГОДНЯ, ВСЕГДА

Маша подошла к окну — теперь она видела Фонтанку, мост и свое прошлое с этой точки обзора, из квартиры, в которой прошло ее детство.

Повернувшись, она уловила обращенный на нее взгляд ее нового знакомого Павла.

Она, разумеется, видела его в «Экипаже» и до этого вечера (Павла сложно было не заметить из-за собаки), но знакомы они не были.

— Знаете, я не думала, что когда-нибудь смогу снова оказаться в этой квартире, — пояснила Маша.

Павел понимающе кивнул.

В комнату вошла Теона с подносом и чашками и пригласила гостей пить чай.

За чаем Маша поведала Теоне и Павлу свою историю.

«Так получилось, что у меня две семьи. Свешниковых и Щербатовых объединила война, трагедия и человеческое благородство. Моя бабушка Татьяна Николаевна Свешникова удочерила Веру Щербатову, потерявшую родителей во время войны. Вот так две семьи соединились…»

Ну а потом настала очередь Теоны рассказать о том, как она появилась в этой квартире. И свою историю Теона начала с самого, казавшегося ей важным начала.

— Дело в том, что я всегда любила красить стены! Еще в Тбилиси, в детстве, я ходила и красила все вокруг — дома, заборы, даже вот собачьи будки!

Маша вежливо кивнула — надо же, как интересно!

А Павел поспешил спрятать ироничную улыбку в уголках губ — он-то знал, какие ошеломительные новости вскоре (хотя если эта девчонка будет рассказывать все так обстоятельно — то получится не очень скоро) узнает Мария.

— Понимаете, если бы я не любила красить, то еще неизвестно, стала бы я делать здесь ремонт, или бы все так и осталось еще на сто лет! — тряхнула кудряшками Теона.

Маша снова вежливо кивнула, хотя и не очень понимала, при чем здесь Тбилиси, собачьи будки, и какой-то ремонт.

— Так вот про Тбилиси. Я там влюбилась, но как-то неправильно, так бывает, да? В том смысле, что это был не мой человек. Но тогда я этого не знала, и мне было так плохо, что нужно было сделать еще хуже! А хуже могло стать только в Петербурге, потому что мне казалось, что это ужасный город, просто филиал ада на земле. Ой, извините, я не хотела вас обидеть! Теперь-то я понимаю, что обязательно должна была сюда приехать. Ну вот я приехала, а тут Белкин… А Белкин это же… — Теона запнулась и покраснела. — Ну, он совершенно невозможный. Мне все время хотелось его ошпарить горячим кофе. Но вообще Белкин хороший. По-своему, — Теона еще сильнее покраснела.

Маша улыбнулась. За окном совсем стемнело, застучал дождик. Дремавшая под столом Бобби громко посапывала во сне.

— А потом я решила покрасить стены, просто чтобы что-то здесь изменить, — Теона резким галопом перескочила с опасной темы Белкина. — Но это оказался эффект бабочки, понимаете? Ты что-то делаешь, вообще ни о чем не подозревая, а твой поступок может отозваться на другом конце света или сработать во времени! Мы с Белкиным много раз об этом говорили. Кстати, Белкин сначала не хотел отдавать картину, но вы не подумайте плохого, потому что потом Леша со мной согласился. А уж, когда он прочел письмо, то понял, что я права.

— Какая картина, какое письмо? — удивилась Маша.

— Так вот я и веду к письму и картине, просто рассказываю все по порядку, — кивнула Теона. — А знаете, с первых дней в этой квартире я что-то такое почувствовала. Скажите, а когда вы здесь жили, у вас тоже было ощущение, что с этой квартирой что-то не так?

Маша вздохнула — она ничего не забыла. Скрип половиц, мелькнувшая в ночи тень, чей-то силуэт у окна, перевернутые страницы книги, ощущение, что тебе хотят что-то сказать, но ты не можешь понять и расслышать.

— С годами я поняла, что Петербург — странный город, — начала Маша, — в нем как будто живут два мира. Один — наш, обычный, понятный, с машинами, магазинами, центральным отоплением, горожанами, относительно стабильный и понятный. И есть другой мир — зазеркальный, теневой, ночной, потусторонний, про который мы ничего не знаем.

Маша замолчала: ну не будет же она сейчас рассказывать про существование в этом городе второго — параллельного мира, умерших, но не ушедших с этой земли, неприкаянных, неотмоленных людей, которым что-то мешает отсюда уйти? И что она верит в то, что порой помочь им уйти могут только живые.

Этот мир давал о себе знать; иногда в лабиринтах дворов слышались чьи-то слишком легкие, чтобы принадлежать живому человеку шаги, в водах петербургских рек отражались чьи-то тени, кто-то смеялся, плакал в старых зеркалах, и казалось таким вероятным, естественным даже, что ночью в Эрмитаже переговариваются экспонаты, а Медный всадник оживает и вновь преследует очередного бедного Евгения.

Ничего этого Маша рассказывать не стала (ей совсем не хотелось, чтобы ее сейчас приняли за городскую сумасшедшую); она лишь улыбнулась — да, эта квартира всегда была странной. Все старые петербургские квартиры в этом похожи.

Теона понимающе кивнула (чего-чего, а загадок в вашем чудесатом, как сказала бы одна героиня, королевстве хватает) и продолжила, как терпеливый паучок, неспешно плести свой обстоятельный рассказ.

Продираясь через перипетии этой долгой, запутанной во времени, объединяющей судьбы многих людей истории, Теона, наконец, все-таки добралась до главного и, словно во второй раз, раскрыла тот самый тайник и вновь извлекла на свет крест, зеркало, картину и старые тайны. Теперь уже для Марии.

…Если живешь в Петербурге, где все пронизано русской литературой, неизбежно воспринимаешь город как единый сложный текст, как некую книгу; проходя вдоль канала Грибоедова, невольно думаешь о том, что здесь же когда-то шел Раскольников, что вот в этом доме в новогоднюю, случившуюся сто с лишним лет назад ночь, открылось кабаре «Бродячая собака», а из того окна смотрела на сад твоя любимая поэтесса, и все это живо и близко — вчера, сегодня, всегда.

И однажды ты сама оказываешься внутри некой книги и ощущаешь себя героиней запутанного, невероятного, населенного множеством персонажей романа.

После рассказа Теоны Маша надолго замолчала. Найти осмысленные фразы за внутренним натиском мыслей и чувств было сложно; наконец, растерянно, едва ли не по-детски, она выдохнула:

— А разве так бывает?

Теона замахала руками — вот-вот, и мне до сих пор не верится!

И только Павел невозмутимо пожал плечами — уж он-то, видевший в своей антикварной лавке всякое, знал, что в этом городе еще найдут (сколько их лежит сокрытыми!) множество кладов, и случатся другие невероятные происшествия.

Письмо Ксении дрожало в Машиных руках, как живое. В этой комнате, помнящей прежних хозяев, спустя много лет вновь звучал тихий женский голос.

«И знаешь, Коля, несмотря ни на что, я верю, что смертью все не кончается и что мы обязательно встретимся».

— Выходит, что Ксения перед смертью спрятала это письмо в тайник, надеясь, что ее муж вернется и прочтет его, — Маша положила пожелтевшие от времени листки бумаги на стол. — Я слышала от бабушки Тани, что ее отец, Николай Свешников, приезжал в Ленинград той страшной зимой дважды, но прочел ли он это письмо, теперь уже никто не узнает. Я, впрочем, думаю, что прочел, пусть даже не тогда, и не в блокадном Ленинграде, и не в этой жизни. Потому что я тоже верю в то, что смертью все не кончается.

Она встала, подошла к стене, в которой виднелось то самое углубление, и коснулась его, словно протянула руку Ольге и Ксении.

Старые часы в гостиной пробили полночь. Пора было расходиться.

Маша с Павлом простились с Теоной и вышли на улицу.

Маша вдохнула морозный воздух — надо бы успокоиться. Ноябрьская ночь холодом и ветром охладила ее горячее лицо, чуть остудила голову.

Остановившись у моста и посмотрев на свои окна, в которых горел свет, она улыбнулась — ей было приятно знать, что в их с Таней квартире живет именно Теона.

Маша перевела взгляд на своего молчаливого спутника.

Весь вечер, пока она разговаривала с Теоной, Павел молчал. Маша оценила его деликатность и подумала, что с человеком, умеющим так молчать, захочется поговорить о чем-то важном.

— Позвольте, я вас провожу? — предложил Павел.

— Я бы очень хотела увидеть картину, — не выдержала Маша. — Но сейчас ночь, и я понимаю, что моя просьба звучит невежливо.

Он кивнул, как будто ждал этих слов:

— Ну что вы, я буду только рад сделать это сейчас. Идемте.

Мягкий, похожий на лунный или на сияние сотен тысяч светлячков, свет плыл по комнате. Картиной старого мастера можно было бы освещать дорогу путникам, используя ее как маяк или факел. И даже здесь, в пространстве антикварного магазинчика, наполненного разными удивительными вещами и другими картинами, она выделялась. Стоявшая на столике перед Машей картина, подобно небольшому солнцу или луне, источала волшебное свечение.

Маша не сводила с нее глаз. Незнакомка на полотне все стояла у окна, вглядывалась в пустоту, ждала кого-то.

—. Знаете, я никогда не забуду тот день, когда ко мне пришла эта забавная пара, — начал Павел, — девочка в красном берете и парень-бармен, и как они, переругиваясь и споря, вручили мне свои сокровища. Сложно представить двух более разных людей, чем эти двое. Они созданы друг для друга и отчаянно влюблены.

Маша вздохнула:

— Если бы не Тея и Леша, мы бы ничего не узнали, если бы я когда-то не зашла в «Экипаж», если бы ребята не обратились к вам за помощью… Как много «если» должно было сложиться, чтобы эта картина сейчас стояла перед нами.

— У всякой картины, как и у человека, своя судьба; вот и эта блуждала в веках, меняла владельцев и, наверное, сотни раз могла погибнуть, однако же уцелела. А знаете, — Павел улыбнулся, — мне кажется, что если эта женщина повернется к нам, у нее будет ваше лицо.

Он заварил чай, разлил его по чашкам.

Вот еще одно из тысяч «если» — наверное, они с Павлом так бы и прожили в одном городе, не зная друг друга, если бы однажды его собака не потянула Машин ноутбук за провод или какая-то мойра — за волшебную нить судьбы.

В этом городе так много кофеен, домов и очень много одиноких людей, в жизни которых не случилась та самая — главная встреча.

…Павел показывал Маше вещи из своей антикварной коллекции: ритуальные маски, картины, монеты, книги. Звучали названия стран, эпох, культур — о каждом предмете Павел мог рассказать целую лекцию.

Маше нравилось его слушать, ей вообще все в нем нравилось — его эрудиция, необычная внешность, манера одеваться, забранные в самурайский пучок, чуть тронутые сединой на висках волосы. А больше всего ей нравились те совпадения в общих интересах и взглядах на жизнь, которые они оба с очевидной радостью теперь открывали: любовь к городу, книгам, музыке. Даже удивительно, сколь многое может объединять двух очень взрослых мужчину и женщину, проживших совершенно разные жизни: привычка гулять в дождь, пить крепкий кофе, иметь пристрастие к джазу, стихам, белому цвету и к собакам, да, к собакам.

Услышав, что говорят о ее сородичах, Бобби мгновенно проснулась и навострила уши-локаторы.

— Всю жизнь люблю собак, — Павел погладил ушастую питомицу, — мне вообще кажется, что собаки — это лучшие люди. Жаль только, что век собачий не долог. У этой корги были предшественницы, собаки той же породы, и все дожили у меня до старости. Эта уже — Бобби-третья.

Маша улыбнулась — вероятно, ее встреча с хозяином рыжей лисицы Бобби, с этим хранителем времени, умеющим слышать старые вещи, разговаривать с ними, была предопределена, и в эту ночь их не случайно развернуло друг к другу каким-то волшебным ветром (может быть, тем самым солнечным?)

— Кстати, что теперь будет с картиной? — Павел бросил на нее испытующий взгляд. — Получается, что вы — наследница семьи Ларичевых, значит, картина принадлежит вам.

— Пусть ее судьбу решают Теона и Леша, мне кажется, это будет справедливо. В конце концов, они нашли клад.

По какой-то легкой, пробежавшей по его лицу улыбке она поняла, что он доволен ее ответом.

Ночь, хоть и казалась бесконечной, все-таки вытолкнула их в холодное утро.

Когда рассвело, Маша с Павлом вышли на улицу и по спящему еще, пустому городу прошли до набережной.

— Снова Фонтанка, словно все пути ведут к ней, и какая же она длинная, а что там еще за ее поворотами?! — вздохнула Маша и поежилась от холода (вчера она где-то обронила перчатку, и та рука, что была без перчатки, теперь озябла).

Павел молча положил ее руку в карман своего пальто — я отогрею.

И этот мужской жест был так естественен, что она не стала возражать и руки не отняла.

— День сегодня будет хмурым. В Петербурге опять какой-то злой крокодил проглотил солнце, — пошутила Маша.

— Но солнце-то все равно там за тучами есть, никуда не делось, — улыбнулся Павел.

Маша внимательно — а вот это последнее удивительное совпадение стало решающим! — посмотрела на своего спутника.

И это последнее совпадение перевесит твои сомнения, разочарования, страх снова кому-то довериться, распахнуть сердце нараспашку, твою боязнь всей душой разлететься навстречу другому человеку; и ты разрешишь себе поверить в то, что все еще будет и для тебя. Конечно, будет. А как же иначе?!

Потому что надежда как постоянное состояние, как направляющая стрела нашей жизни неизменна, как эта река.

И даже думать теперь не хочу, что мы бы не встретились. Должны были встретиться, конечно. Мы так похожи — мы оба знаем про солнце, что сияет над городом даже в самый серый день.

Фонтанка была затянута серым пологом, таким плотным, что, кажется, ни один солнечный луч не мог через него просочится, но на самом деле над Фонтанкой, Невой, Петербургом стояло ослепительное солнце и освещало и согревало город, даже будучи невидимым. И пусть со стороны картина казалась исключительно депрессивной (небо и река сливались в одно серое полотно, накрапывал дождик), но Маша с Павлом, эти два петербургских жителя, знали, что солнце есть, даже если ты его не видишь.

Рука Павла коснулась ее руки, пальцы переплелись. Вечная формула любви — в тот самый час, в том самом месте, тот самый человек.

Павел взглянул на часы и вдруг сказал:

— Могу я пригласить вас на чашку кофе в «Экипаж»?

Стоявший за стойкой Никита улыбнулся им — сегодня они были первыми посетителями.

Пустая кофейня, день начинается, и в него можно вписать что-то по-настоящему важное.

Эти две утренних чашки кофе, выпитых за столиком у окна в полном молчании, объединяли их теперь больше, чем иных людей долгие годы, прожитые вместе.

— Вы умеете гадать на кофейной гуще? — спросил Павел.

Маша пожала плечами:

— А если бы умела, то, что бы вы хотели услышать?

— Что мы будем жить долго и счастливо, не расставаясь. И если даже умрем, то с минимальным разрывом во времени. И что у нас будет много счастливых дней, и Бобби-четвертая.

Он улыбался, но был при этом серьезен.

Маша покрутила пустую чашку в руках, поглядела на донышко — где там узреть это загадочное будущее?

— Пусть так все и будет, не имею ничего против. И насчет Бобби-четвертой тоже. Только пусть третья подольше побудет с нами.

Она не знала, что случится дальше, как будут развиваться их отношения с Павлом, но у нее была странная уверенность в том, что встреча, произошедшая при таких удивительных обстоятельствах, непременно обернется чем-то большим и значительным, что этот город не обманет и что теперь все будет хорошо.

С той ночи или, вернее сказать, с того утра они с Павлом стали встречаться.

Непостижимо, удивительно — Маше казалось, что она давно забыла «любовное настроение», но вот теперь что-то оживало, волновалось, расцветало в ее душе в эту совсем не весеннюю пору. Она, однако, не спешила броситься в омут чувств, ей нравился этот период недосказанности, замершей нежности, и ей казалось важным еще немного подождать, чтобы понять, что на этот раз она не ошиблась.

Павел не торопил ее, спокойно ждал. Он вообще давал ей свободу, их зарождающиеся отношения не душили, в них был тот необходимый воздух, которого не хватало в ее первом браке.

С Павлом она могла оставаться собой — с годами выяснилось, что это важно.

Эти чувства были мягкими, как свет пробивающегося через зелень листвы солнца, как тот прекрасный свет, которым с нами прощается уходящий летний день.

А потом серый ненастный ноябрь, заполненный внутренним солнечным светом, обернулся декабрем и снегом, обрушившимся на город в ночь, когда Маша с Теоной и Линой отмечали день рождения Теоны.

Кофейня «Экипаж»

Конец декабря

Декабрьские ночи длинные — сколько старых историй и тайн можно еще припомнить, сколько серебряных писем из прошлого принесет ветер. Но даже эта ночь на исходе года, с ее долгим снегом, должна была закончиться. Свечи догорали, и настоящее заявляло о себе — его не отменить, а где-то там, за снегом, уже родилось будущее.

Рыжей лисой в свете фонарей мелькнула тень Бобби, и в кофейню вошел Павел.

— Наверное, пора расходиться? — улыбнулась Маша. — Мы с Павлом проводим Теону до дома.

— Подождите, есть еще кое-что важное, — Теона протянула Маше картину. — Возьмите, она принадлежит вам. Мы с Белкиным так решили.

У Маши как-то вдруг перехватило горло, и стало трудно дышать.

— И крест, и зеркало тоже, — неловко добавила Теона.

Маша коснулась рукой старого зеркала и вложила его в руку Теоны:

— Мне бы хотелось, чтобы у тебя что-то осталось на память об Ольге и Сергее. Тем более что свою роль это зеркало уже сыграло и, как знать, может, еще сыграет. Пусть оно останется у вас с Лешей.

Последний тост за именинницу: «Будь самой счастливой, Тея!»; погасить свечи, попрощаться с незнакомкой на картине…

Когда они вышли на улицу, откуда-то из метели возник верный рыцарь Лины Данила и взял Лину за руку.

Лина улыбнулась подругам на прощание, и они с Данилой ушли в свой снег. А Павел с Марией повели Теону на Фонтанку.

Когда дошли до моста, Теона кивнула на свой дом — ну, тут уж я сама дойду!

Маша дождалась, когда девушка поднялась в квартиру, и в ее окнах зажегся свет; теперь можно было и ей идти домой, вернее, ехать на другой конец города.

— Пойдем ко мне? — предложил Павел. — А то еще немного и Бобби превратится в сугроб.

Маша посмотрела на его лицо, освещенное светом фонарей — серьезный, обращенный на нее взгляд, снег на волосах и на воротнике пальто.

До сих пор она еще не была у Павла дома — только в его антикварном салоне, и это приглашение значило что-то особенное.

— Предлагаю горячий чай, себя и свою собаку в придачу, — в присущей ему манере, полушутя, сказал Павел.

Она кивнула — ну кто откажется от горячего чая в такую метель?

Перед тем, как уйти, она еще раз посмотрела на свои окна. Сколько раз в детстве она видела оттуда, как снег засыпает реку и как на окне появляются морозные узоры. «Таня, смотри, эти узоры как перышки ангела, а те как птичьи следы! Таня, а мы пойдем завтра на каток?»

Маша сжала в руках картину — своеобразное послание ей от ее любимых мертвецов, их уверение в том, что они, наши незримые ангелы, всегда рядом, хранят, оберегают, направляют нас; и подтверждение того, что зачастую нас водят долгими окольными путями (иные — длиною в жизнь), но потом обязательно приводят к тому самому порогу, к тому самому человеку, а главное, к тому себе, каким ты становишься после этих странствий.

Она стояла у старого моста, все у той же переправы, так много значившей в жизни ее семьи; какое странное перекрестье судеб, и это окно в ночи — как привет из прошлого, из ее детства.

Как долго тебя не было, Маша…

И кто-то в ночи прошептал: как долго тебя не было — Оля, Ксюта, Таня… Но вот теперь ты здесь.

На самом деле мы всегда возвращаемся, кто-то в реальности, кто-то в мечтах, в снах, кто-то за чертой земного.