Еще одна чашка кофе

КНИГА 2. ЧАСТЬ 2. ГЛАВА 10

ГЛАВА 10

НИКТО НЕ СТАЛ ВЫБИРАТЬ

Париж

1942 год

Хозяйка маленького ателье в квартале Маре — эта эксцентричная русская, как называли ее соседи, — вела двойную жизнь, и мало кто из этих самых соседей мог догадаться, что с некоторых пор русское ателье превратилось в центр борьбы с немецкой оккупацией. Помимо швейной машинки, в ателье теперь была и печатная, на которой Ольга часами перепечатывала военные сводки и воззвания, и радиопередатчик для связи с товарищами. Здесь, в ателье, она встречалась со связными подпольных групп, здесь укрывала скрывающихся от немцев евреев, коммунистов, подпольщиков.

Ареста она не боялась. Страшно ей было только за сестру, родной осажденный Ленинград, а о себе не думала. Это была ее личная война против фашизма, против врагов, которые оккупировали Европу, осаждают Ленинград, бомбят русские, украинские, белорусские города и села. Война за мир, свободный от нацизма. И отчасти это была ее война против собственной трусости, ибо с годами Ольга пришла к выводу, что ее нынешнее абсолютное одиночество и все последующие после эмиграции потери, включая главные — Родины и Сергея, есть следствие неверного решения, принятого в тюремных стенах ЧК, в день, когда она решила бежать с Клинским. И хотя за эти годы она тысячу раз повторяла себе, мертвому Сереже, что у нее тогда не было выбора — легче не становилось.

Единственное, что ее теперь волновало, — война с немцами.

В отличии от Клинского, все вернее погружавшегося в хандру, считавшего, что война затянется надолго и что финал ее не известен, Ольга верила только в один возможный исход: Советский Союз (для нее навсегда — Россия) — выстоит и победит Германию.

Слушая сводки с фронта, Ольга кричала своим хриплым басом, так, что Клинский вздрагивал:

— Наши-то! Наши бьют гадов! Ты понял, да, это же переворот в войне?!

— Кто «ваши», Леля? — усмехался Клинский. — Не большевички, часом?

— Наши — русские! — отмахивалась Ольга. — Вот увидишь, все увидите, Россия победит, наши дойдут до Берлина и возьмут его!

С самого начала войны она как заклинание, как молитву повторяла слова, еще в детстве услышанные от отца. «Иные с оружием, а иные на конях, мы же имя Господа Бога нашего призываем; они повержены были и пали, мы же выстояли и стоим прямо». Я знаю, папа, я помню. С нами Бог и правда!

«Ленинград выстоит, слышишь, Ксюта!» — говорила Ольга, веря, что сестра слышит ее.

Хотя Париж так и не стал ей родным (ее сердце осталось в Петербурге), Ольга любила этот город: его музеи, улицы, крыши, парки, кафе, его неповторимый шарм. За годы своей парижской жизни она исходила Париж вдоль и поперек, измерила долгими прогулками каждый квартал и, кажется, куда как хорошо изучила город, однако же теперь она его не узнавала. С приходом немцев в Париже что-то изменилось. При этом внешне город был так же красив (о войне напоминало немногое, разве что таблички с указателями «Бомбоубежище»), но изменилось что-то в его духе, в самой атмосфере. И русская эмигрантка чувствовала это острее иных, в одночасье ставших пацифистами парижан, заявлявших о том, что они согласились на немецкую оккупацию потому, что они в принципе против любой войны.

Немцы вели себя в городе как хозяева, а парижане делали вид, будто ничего не происходит. Проходя мимо площади Республики, где духовой оркестр играл бодрые марши, Ольга кривилась и ускоряла шаг: невыносимо слушать, это же похоронные марши по вашей совести!; завидев очередной немецкий плакат, разъясняющий населению, что немецкая армия защищает Европу от большевизма, она в бешенстве его срывала. Вечерами она твердила мрачному Евгению, что она не понимает этой «нежной оккупации» и постыдного, с ее точки зрения, поведения французского правительства.

Противоречие между осажденным, но не сдающимся Ленинградом, непокоренными ленинградцами, и сытым, благополучным Парижем, парижанами, ведущими привычный, размеренный образ жизни, казалось ей очевидным и горьким.

В то же время Ольга знала, что есть и другая Франция. И есть отважные французские летчики, воюющие с немцами, есть ее товарищи по Сопротивлению. И она выбрала для себя быть частью этой несдающейся Франции.

Грозовой, роковой сорок первый год провожали вдвоем с Клинским.

В полночь Ольга подняла рюмку водки и хотела сказать традиционное «Будем здоровы и великодушны!», но махнула рукой и молча выпила залпом.

Так и сидели в тишине.

Потом Клинский налил себе шампанского и поднял тост:

— За тебя, Леля!

Ольга пожала плечами — как тебе угодно.

— Знаешь, а я помню, как увидел тебя в первый раз, у Щербатовых, — вдруг начал Евгений, — я стоял в гостиной, дверь распахнулась, и выбежал черт в платье! Орет, хохочет, бешеный норов, темперамент, глаза горят, волосы разметались. Я захотел тебя в ту же секунду! Навязчивое желание! — он усмехнулся. — Эрот играет ради забавы, и гибнут сердца. Экая пошлятина, право!

Ольга молчала — ей не нравился этот вечер воспоминаний.

— Я вот думаю, кой дьявол меня понесло в тот вечер к Щербатовым? — не унимался Клинский. — Мог бы поехать в ресторан или к подружке, была у меня об ту пору женщина, тихая, милая, любила меня, как кошка; я к ней и собирался, так ведь свернул с полдороги, поехал к Щербатовым, где меня настигла стихия по имени Леля.

Ольга зевнула: скучно все это — нафталинные воспоминания, сожаления.

— Я пойду спать!

Он попытался удержать ее:

— Посиди со мной еще!

— Спокойной ночи, Евгений!

Ольга закрыла дверь в свою спальню; спать с Клинским она перестала еще год назад. Она знала, что у него время от времени случались интрижки, да Евгений и не скрывал их, но при этом (хотя она ни о чем его не спрашивала — ей было все равно) говорил: «Ничего серьезного, Леля, ты же знаешь, я однолюб».

«А, наверное, и впрямь однолюб, и действительно любит», — однажды не без удивления поняла Ольга, но и это уже не могло ничего изменить в их отношениях.

В эту горькую, совсем не праздничную новогоднюю ночь Ольге не спалось. Она смотрела в окно на заливаемую дождем темную улицу. В комнате тоже было темно, только под дверью протянулась полоска света — и Евгений не спал.

Вот этот полуночный час, когда стихала дневная суета, когда реальность отступала, много лет подряд был для Ольги ее любимым, заветным временем — притихшая, уставшая за день душа оживала, и можно было остаться наедине со своими мыслями.

В это время Ольга обычно представляла, как она возвращается в родной город — сходит с поезда (корабля, трапа самолета), пробегает по улицам, кивает знакомому ангелу на флюгере старого дома, выходит на Фонтанку, видит любимый дом, в котором горят родные окна, открывает старую, скрипучую дверь парадного и ныряет внутрь. А дальше, через три ступеньки, бегом, взлетает наверх, на свой третий этаж, и видит распахнутую дверь (потому что мама, как это часто бывало в детстве сестер, уже каким-то чутьем почувствовала, что дочь вернулась, и открыла дверь, не дожидаясь звонка). Она входит, обнимает родных (крепко — как после очень долгой разлуки); они садятся за стол, и пьют чай, и разговаривают — столько-то всего надо обговорить! А потом она, улучив минуту, встает из-за стола, подходит к окну и видит Сережу, который так же, как когда-то, ждет ее на их месте, у моста.

Ольга представляет это, словно прокручивает в голове фильм — эпизод за эпизодом. Вот и в сегодняшнюю ночь она мысленно отмотала пленку памяти со всеми своими январями-июлями назад и переместилась… Да вот хоть в декабрь тысяча девятьсот шестнадцатого года или в январь семнадцатого, в те метельные, зимние, счастливейшие дни.

…Отец приносит огромную, разлапистую ель, отчего маленькая гостиная Ларичевых мгновенно становится похожей на еловый лес — зеленые лапы топорщатся во все стороны, рассеивая в воздухе чуть не до самой Фонтанки запах смолы и праздника.

Мать ругает отца:

— Саша, ну зачем опять такая большая?!

Ольга смеется — из года в год повторяется одна и та же история. Отец обещает в следующем году выбрать елку поменьше, но вновь приносит огромную.

Ксюта зовет на помощь дворника:

— Акимушка, помоги, папа опять принес исполинскую ель!

Приходит Аким и подпиливает еловую верхушку.

Пока отец с дворником устанавливает ель в крестовину, Ксюта разбирает ящик с елочными игрушками, а мать принимает у мальчика-посыльного, заказанный к празднику пирог из кондитерской («Акиму отрезать и дать с собой кусок побольше!» — шепчет Софья Петровна).

За окнами идет густой снег, на окне выписаны морозные узоры, а в гостиной тепло и так уютно, как бывает, когда на любимые зимние праздники собирается вся семья.

…В гостиной раздались звон разбитой посуды и чертыхания Евгения. Ольга съежилась — за окном не дождь, а снег, и мир охвачен войной.

Семья, праздники, мирная жизнь — как это все теперь далеко.

На миг в ее голове пролетает, как ангел, спасительная мысль: а может, все они так и остались в той квартире: молодые папа с мамой, Ксюта?! Живые, живые… И окна с видом на Фонтанку светятся, и квартира так же наполнена теплом и уютом.

Ведь даже если она никогда не сможет вернуться в тот город, в тот дом, в то ошеломительное счастье, главное, чтобы в этих любимых окнах всегда горел свет. И с нежностью, протягивая руку Ксюте, через все разделяющие версты расстояний, былых обид, саднящей вины, Ольга подумала о сестре.

Ксюта, скажи мне что-нибудь, я смогу услышать…

Но только дождь стучал по стеклу, да за дверью, в гостиной, закашлялся Клинский.

Вскоре свет погас, Евгений ушел спать.

За окнами занималось первое утро нового года.

В первый день января Ольга зашла в свое любимое кафе, по обыкновению села у окна, улыбнулась бармену: «Дайте сразу литр кофе, да сварите покрепче!», закурила (курить начала в прошлом году — зря, конечно!).

Оконное стекло в дождевых каплях, колечки дыма от сигареты и кофейной чашки, приятная горечь кофе… Ольга неспешно пила кофе, глядя в окно на проходивших по улице прохожих, когда в кафе вдруг вошли два немецких офицера. Немцы сели за соседний столик и, увидев Ольгу, стали оказывать ей знаки внимания. Ольга вспыхнула, но тут же погасила негодование; через силу улыбнувшись: «Мадам торопится!», поспешила уйти.

Она не имела права привлекать к себе внимание, быть дерзкой. «Теперь нужны осторожность, Оля, и благоразумие, все то, чего в тебе как раз никогда не было».

Ольга прошла квартал и на одной из улочек увидела пожилую парижанку, торгующую зеленью, овощами и простыми, очевидно, сорванными где-нибудь в лесных предместьях города цветами. Она купила у цветочницы букет желтых, скромных цветов и уже собиралась уходить, когда та вдруг улыбнулась и, вероятно, в благодарность за то, что Ольга отказалась взять сдачу, протянула ей зеленое яблоко, из тех, что лежали у нее на прилавке:

— Возьмите, мадам, они такие сладкие!

Ольга улыбнулась, положила яблоко в карман пальто. Она дошла до набережной Сены, свесилась через перила, посмотрела на серый, словно выцветший от времени, гобелен реки и неба, и бросила цветы в реку. С днем рождения, Сережа.

Сегодня был особенный день — день рождения Сергея.

Ольга часто смеялась над зимним, январским Сергеем: надо же так подгадать — родиться в самом начале года! Какой ты хитрый, Сереженька!

С днем рождения, с Новым годом, Сережа! И с новой вечностью!

Захотелось курить. Ольга запустила руку в карман пальто, чтобы найти зажигалку и наткнулась на яблоко.

Яблоко, круглое, наливное, краснобокое, катилось от крылечка дома, где они в детстве сидели с Ксютой и ели незрелые еще, не впитавшие силу лета ранетки, к тем яблокам, что они ели с Сережей красной осенью в пустом доме, подкрепляясь ими после любви, и обернулось вот этим, зеленым, чуть тронутым зимой и морозцем, катившимся через годы и страны, прямо ей в руки. От Фонтанки до Сены — путь не малый.

Яблоко вдруг само выскользнуло у нее из рук и упало в Сену.

Плыло Лелино яблочко по реке времени. И куда-то еще оно приплывет?!

Острыми каблучками ходила по краю, зелеными бедовыми глазами глядела в бездну — да мне не страшно! а в феврале сорок второго года Ольгу арестовали.

Обыск, арест, камера.

Все повторилось — серые стены, допрос. Следователь, правда, был другой — молодой холеный ариец, форма с иголочки, в глазах самодовольство.

Когда ее привели — красная помада, безупречная осанка, каблуки, локоны, — немецкий офицер взглянул на нее чуть ли не с любопытством.

— Вы русская?

Она не поняла — это вопрос или утверждение, с вызовом ответила:

— Да, русская.

Почти сразу стало понятно — они знают все. Ну почти все. Хотели бы знать больше, и если она им поможет, то этим она поможет и себе тоже.

— Нет, — выдохнула Ольга.

— Вы не поняли, — сказала присутствующая на допросе переводчица, — если вы нам поможете, вас, возможно, отпустят.

— Не утруждайте себя переводом, — отрезала Ольга. — Я прекрасно говорю на немецком. Нет, никакого сотрудничества не будет.

А смешно — это она уже проходила. Бежала от судьбы двадцать лет, а судьба поймала ее, и что же — снова нет выбора?

Но сейчас у нее есть выбор. К тому же теперь она свободна — от ее поступков не зависит благополучие близких, как тогда, двадцать лет назад, и у нее нет привязанностей, никаких (вы не представляете, насколько это все облегчает).

«Нет, не знаю, не помню», — снова и снова твердила как заведенная. Никого не назвала, ни в чем не призналась.

Через две недели бравый немецкий офицер предложил ей другое условие.

— Мадам, мы знаем о вашем прошлом, знаем, что вы бежали из большевистской России, но мы не меньше вашего ненавидим большевиков, мы воюем с коммунизмом, значит, у нас общий враг! Помогите нам бороться с большевизмом на Востоке!

Ольга вздохнула — защитить цивилизованную Европу от диких русских орд? Подите к черту!

— Что вы сказали? — подался вперед офицер.

— Нет. Я сказала — нет.

— Я вас не понимаю, — чуть более эмоционально, чем от него требовала должность и его Третий рейх, сказал офицер.

«Да и не поймешь, — усмехнулась Ольга. — Что он поймет, этот блондинчик, про Россию, про русских, про меня… Мы были маленькие, я и Ксюта, шли с папой по павловскому лугу. Зеленый луг, бескрайний, как океан, шумит-переливается, вверху небо, еще один океан, и на линии этих двух океанов две девочки запрокинули головы вверх — утонули в небесном и земном, а папа сказал: девчата, это ваша Родина».

Луг, дача в Павловске, яблони, кузнечик в саду, идущие на водопой кони в деревне под Рязанью, куда родители каждое лето возили сестер в гости к дедушке-бабушке; ленточка Невы и Фонтанки, ангелы Петербурга, Эрмитаж, купола храмов — все это Родина.

Какого ответа этот офицер ждет от русской, в детстве учившейся по гимназическому учебнику, в котором было сказано: «Дуб — дерево. Роза — цветок. Олень — животное. Воробей — птица. Россия — наше Отечество»?

Смерть неизбежна.

— Но почему? Вы эмигрировали из России, вы должны ненавидеть большевизм и быть вместе с нами?

Немецкий офицер действительно не понимал — эти славяне такие странные, все носятся со своей загадочной русской душой и нелепой миссией — спасти и осчастливить все человечество.

Ольга пожала плечами:

— Вы хотите уничтожить славянскую расу, Россию. Россия — моя Родина. Родину не предам.

— Но вы понимаете последствия своего решения? — уточнил офицер.

Ольга усмехнулась — про последствия иных решений я знаю больше вашего.

Он кивнул:

— Завтра утром вас расстреляют.

Вечером к ней в камеру пустили Клинского.

— Евгений? — удивилась Ольга. — Как ты здесь? Зачем?

Он не стал говорить ей, что использовал все свои связи, отдал огромные деньги за это последнее свидание, сказал лишь, что спасти ее второй раз у него не получится.

— Я знаю, — улыбнулась Ольга. — Главное, что на тебя у них ничего нет.

Он бросился к ней:

— Я никогда ни о чем тебя не просил, но сейчас — другое, я умоляю тебя, напиши прошение о помиловании, пусть они рассмотрят, может быть, что-то можно сделать, изменить!

Ольга коснулась рукой его щеки:

— Ты прости меня, прости. Я очень перед тобой виновата.

Евгений смотрел на нее — прощаясь.

И в этот миг их прощания что-то переменилось. Прожив с Евгением годы, она так и не знала, какого цвета у него глаза, какой формы нос, о чем он думает, словно бы этот мужчина для нее так и не обозначился, так и остался в тумане того утра в Петербурге, когда он появился в тюрьме ЧК, но вот теперь неясные черты Евгения словно проявились для нее, и она увидела усталое, постаревшее лицо много страдавшего человека: морщины у рта, седые виски и глаза — неважно какого цвета — с застывшей мольбой и отчаянием.

— Пожалуйста, Леля, я прошу тебя!

Он уже знал, что — бесполезно, невозможно; что вся она, эта странная женщина, которую он любил и которая, даже несмотря на сотни ночей, когда он обладал ею, никогда ему не принадлежала, что она вся — невозможно. И когда Евгений Клинский, человек прагматичный и рациональный, столкнулся с этим иррациональным, непостижимым фактом, с ситуацией, в которой он ничего не мог поделать, разве что отдать свою жизнь за эту дуру, никогда его не любившую, разбившую ему сердце стерву (может, и отдал бы — да ведь и это не поможет!), он на всю оставшуюся жизнь заболел смертельной тоской, и исцеления не знал, и счастлив более никогда не был.

— У тебя есть какая-то просьба, Леля?

Она покачала головой.

Он сник.

— Подожди, Евгений… Простимся. По-человечески.

Он обнял ее, задержал на минуту и — отпустил.

Прощай, Оля.

Долгая, томительная ночь, ожидание рассвета.

«Лучше бы закончилось поскорее, — вздохнула Ольга, — к чему тянуть, а впрочем, может и эта ночь зачем-то нужна…»

А умирать все же не хочется. Все-таки, вопреки всему — хочется жить. Видеть солнце в Фонтанке, в Сене, в маленькой безымянной речушке какой-нибудь деревеньки, видеть, как ветер гонит облака, смотреть, как идет снег, жить, чтобы хранить память о Сереже, длить его жизнь. Хочется жить. Но выбирать нельзя. И миг, ради которого, может, и была вся ее жизнь (как подготовка к этому решающему моменту и выбору), не отсрочить.

Но ничего — наши победят в этой войне, весна придет, жизнь продолжится. И спустя сто лет другая девочка также будет любить, мечтать, верить. И снег будет так же идти, и как же это хорошо. Как правильно.

Она не спала всю ночь, только ближе к рассвету ненадолго сомкнула глаза, и в эти минуты между сном и явью ей то ли приснилась, то ли привиделась правда о смерти Сергея и о самой белой, последней минуте его жизни.

…Его зеленоглазая звезда все-таки привела Сергея на любимый Север, где он, после разгрома армии адмирала Колчака, был арестован и приговорен к расстрелу.

Цвет смерти — белый, и в белую от лютого холода зиму, на его любимом Севере, в ночь сильного снегопада, Сергея повели на расстрел.

В последнюю, самую снежную минуту его жизни, пуля летела к нему, разрывая эту плотную от густого снега белую завесу в воздухе, и когда он упал, глаза ему закрыл снег.

…Ольга посмотрела в окно — ночь отлетала, занимался рассвет.

Она встала, пригладила волосы, подошла к маленькому, зарешеченному окну и стала ждать. Если впереди у нее была снежная вечность, то она хотела разделить ее с Сергеем.

А все-таки истинно так «…теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».

На рассвете русскую эмигрантку вывели во внутренний тюремный двор. Решающий, короткий как выстрел, момент, миг между жизнью и снежной вечностью пролетел. И где-то на горизонте погасла зеленая звезда.

И умирать никто не хотел. Но никто не стал выбирать.

Смерть и время не выбирают.

Павловск

В одно безмятежное лето…

День такой теплый, носятся шмели, падают ранетки в саду.

На крыльце две девочки, Оля и Ксюта.

Оля смотрит, как в лесу, начинающемся сразу за их домом, ветер качает верхушки корабельных сосен. Ветер такой сильный, что кажется, будто он раскачивает даже повисшее над лесом солнце.

Оля смеется:

— Солнечный ветер, солнечный ветер!

Ксюта поднимает глаза от книжки, которую читает:

— Разве бывает солнечный ветер? Вечно ты, Олька, придумываешь!

— А вот и бывает, а вот и бывает! — хохочет Оля. — Ой, смотри, Ксюта, какая стрекоза полетела!

Ветер дует в большую трубу, сосны качаются, над лесом стоит огромное солнце, куда-то летит, борясь с ветром, сиреневокрылая стрекоза, и весь мир залит солнечным светом.

Оля ест ранетки, Ксюта листает книжку. Впереди у них целая жизнь, взлеты, бездны, и один решающий миг.

Но они пока об этом не знают и смеются.

Санкт-Петербург

Кофейня «Экипаж»

Наши дни

— Моя прабабушка Ксения Александровна Свешникова, в девичестве Ларичева, умерла в Ленинграде в январе сорок второго года, — выдохнула Мария. — Мой прадед, Николай Свешников, погиб на Ленинградском фронте в феврале сорок второго.

— Ольгу Александровну Ларичеву расстреляли в Париже в марте сорок второго года, — тихо сказала Теона.

Долгое молчание повисло в воздухе. Спустя длинную, дольше иного разговора паузу Мария сказала:

— Мне бы хотелось думать, что сейчас они встретились и примирились друг с другом.

Три женщины сидели в кофейне, а снег все падал и падал — писал свои серебряные письма из далекого прошлого.